Утро в Ауфтгаузене не наступило — ночь просто сменилась грязной, серой взвесью. Смог лежал на городе плотным одеялом, смешав речную сырость с угольной гарью сотен печей. Воздух отдавал мокрой золой, оседая неприятным привкусом на языке.

Узкие улочки превратились в каменные коридоры. Черепичные крыши, потемневшие от влаги, сливались в однообразное бурое полотно. Острые черные шпили административных зданий протыкали низкую облачность и терялись в мутной белизне.

Луч холодного, белесого света прорезал полумрак чердака, падая из высокого скошенного окна. Стекло было мутным от городской копоти, пропуская внутрь лишь бледное подобие утра. В этом луче медленно кружилась пыль, оседая на корешках бесчисленных книг.

Книги были везде: они громоздились шаткими стопками на полу, теснились на полках, лежали раскрытыми на каждой горизонтальной поверхности. В комнате пахло сухой, рассыпающейся бумагой и чернилами.

Адьюэнтора стояла у массивного стола, заваленного записями. Она не искала стула — ее поза была напряженной, рабочей, вес тела перенесен на руки, упирающиеся в столешницу. Черные волосы, давно не знавшие укладки, падали на лицо спутанными прядями, которые она не поправляла.

Перо в ее пальцах двигалось быстро, с сухим, ритмичным скрежетом царапая поверхность страницы. Она заполняла тяжелый желтый лист мелким почерком, не отвлекаясь ни на секунду. В этой тишине, отрезанной от шума улиц толстыми балками крыши, существовал только скрип пера и шелест переворачиваемой бумаги.

Веки опустились, отрезая пыльный чердак; темнота взорвалась цветными пятнами. Сознание выплюнуло серию рваных кадров.

Зеркало. Его поверхность была разбита ударом — густая сеть трещин дробила изображение на сотни смещенных фрагментов. Из каждого осколка на неё смотрела она сама. Но в этом взгляде не было узнавания. Там плескалась густая, черная ненависть. Отражение скалилось, губы были искривлены в гримасе отвращения к собственной плоти.

Картинка вибрировала, не давая зацепиться за детали интерьера. Память буксовала, отказываясь давать временную метку. Было ли это «до»? Или случилось уже здесь, в одном из провалов между реальностью и бредом?

— Ох. — Выдох был коротким, как удар.

Память, до этого кормившая её неинтересным прошлым, вдруг подбросила четкий тактильный фантом. Пальцы той, другой, с болезненным трепетом касались именно такой ткани. Зеленой. Шершавой.

Адьюэнтора метнулась к комоду. Бумажные башни на полу разлетелись веером из-под ног, но она не замедлилась ни на миг. Руки хищно схватили верхний том.

Обложка хрустнула, открываясь. Глаза забегали по странице, сканируя текст не строками, а блоками. «Сохранение рассудка», «Благочестие», «Гигиена духа». Религиозные догмы вперемешку с примитивной медициной.

Мусор. Информационная бессмыслица для идиотов.

Решение было мгновенным. Резкий взмах руки — и книга, кувыркаясь в воздухе, полетела через всю комнату. Удар о дальнюю стену прозвучал глухо, страницы жалобно шелестнули, прежде чем том исчез в горе хлама на полу.

Второй том лег в ладонь тяжелее, хотя размером не отличался. Обложка открылась с тихим треском пересохшей бумаги.

Глаза выхватили заголовки, выведенные угловатым, нервным почерком, далеким от каллиграфии: «Природа анимы», «Вмешательство в тонкие материи», «Вторичный цикл бытия». Не проповедь.

В глазах Адьюэнторы вспыхнул холодный, электрический интерес. Зрачки расширились, жадно поглощая текст. Она шагнула к столу, прижимая находку к себе, и смахнула локтем мешающие бумаги, освобождая место для главного.

Перо, валявшееся на полу, вернулось в пальцы. Резкий, почти агрессивный росчерк — и на уголке форзаца появился жирный чернильный крест. Метка.

Страницы зашуршали быстрее. Внимание скользило по диаграммам. Знакомые углы. Те же невозможные последовательности, что мучили её в бессоннице, теперь смотрели на неё со старой бумаги. Хаос в книге идеально наложился на хаос в её голове, замыкая цепь.

«Оно», — мысль прозвучала в сознании сухим щелчком затвора.

— Вот почему я именно здесь, а ты потеряла рассудок, — прошептала она. Слова упали в пыльную тишину, адресованные самой себе.

Взгляд Адьюэнторы, тяжелый и немигающий, впился в текст. В огромных зрачках, казалось, утонула вся радужка, вытесняя свет. Глубокие тени под глазами делали лицо похожим на череп, обтянутый бледной кожей.

Сухой, резкий треск разрываемой бумаги полоснул по слуху. Она не церемонилась. Пальцы с хищной точностью выдирали листы из переплета, отделяя суть от шелухи.

Инструкции по вскрытию эго. Теория переноса. Сознание из вакуума.

Перо снова заскрипело, оставляя на полях быстрые, колючие пометки. Чернила впитывались в пожелтевшую бумагу мгновенно, расплываясь темными венами. Ещё один рывок — и вырванный лист с диаграммой лег поверх стопки «полезного». Искалеченный корешок книги жалобно хрустнул, когда она с силой придавила его ладонью, открывая следующий раздел.

Сердце, только что гнавшее кровь в ритме лихорадки, замедлило ход. Тишина чердака вернулась, но теперь в ней отчетливо звучало урчание пустого живота. Голод накатил внезапно, скручивая внутренности тупым, настойчивым спазмом, который невозможно было игнорировать даже ради высоких материй.

Адьюэнтора механически сунула руку в карман, скрытый в складках платья. Пальцы перебрали монеты — медь, стертое серебро, одна золотая. На похлебку и кусок мяса в ближайшей таверне хватит.

Но рука скользнула глубже, натыкаясь на холодные, острые грани. Подвеска, цепочка, кольцо. Их вес приятно оттягивал ткань.

Серебряные дужки выскользнули из мочек, на секунду оттянув кожу. Металл глухо звякнул о столешницу — никакого благородного звона. Следом туда же упали еще несколько увесистых колец и аккуратная золотая цепочка. Резким движением Адьюэнтора смахнула драгоценности к самому краю, туда, где тень от книжной стопки была гуще всего. Пусть остаются Эрике. Плата за вход или за выход — неважно. Главное, что теперь этот блеск не мозолил глаза.

На ладони осталась лежать горсть мелочи. Медь и пара стертых серебряных кругляшей согрелись от тепла руки.

Адьюэнтора поднесла монету к глазам. Большой палец скользнул по чеканке. Профиль правителя был знаком, но здесь, в этом городе, он ничего не значил. Герб Крамерхольфа и клеймо его монетного двора.

В Ауфтгаузене эти деньги были просто металлоломом. Территориально близко, но казна другого герцогства. Лавочники либо пошлют к менялам, либо примут по грабительскому курсу — один к трем, если повезет. Голод снова напомнил о себе спазмом, теперь смешанным с досадой. «Следовало разменять в Крамерхольфе, прежде чем бежать сюда».

«Гильдия наемников». Мысль всплыла в голове спасательным кругом. Там, где тяжелый труд меняют на золото, плевать на чеканку. Для бродяг и скитальцев деньги не имеют родины.

У двери, на ржавом гвозде, висела меховая накидка. Она выглядела тяжелой, свалявшейся, пахла старой шерстью и пылью, но обещала сохранить тепло. Адьюэнтора сгребла волосы назад. Пальцы привычно, почти механически стянули черные пряди в тугой хвост, натягивая бледную кожу на висках.

Стопка вырванных страниц так и осталась лежать на столе белым прямоугольником среди хаоса. Девушка накинула тяжелый мех на плечи и толкнула дверь, шагая в темноту лестницы.

Коридор первого этажа тонул в густой, болезненной темноте. Волокна досок от сырости отслаивались длинными лентами, напоминая сброшенную змеиную кожу, а единственный фонарь под потолком давал не свет, а мутное желтое пятно, в котором кружилась пыль. Деревянная лестница скрипела под ногами, предупреждая о её приближении любого, кто мог прятаться внизу.

Адьюэнтора двигалась почти на ощупь. Интуиция вывела её к тесной нише консьержа, скрытой в полумраке.

— Доброго дня, уважаемый.

— Вам доброго! — послышался ответ старика, увлеченного книгой.

— Это ключи Эрики… — голос споткнулся. Фамилия всплыла в памяти с трудом. — Ванхой, Эрики Ванхой.

Металл звякнул о деревянную стойку. Старик за перегородкой зашевелился, сгребая ключи сухой, морщинистой рукой.

— Оу, вы ее гостья, полагаю. Хорошо.

— Я хотела узнать, в какую мне сторону идти, чтобы попасть в гильдию наемников?

Консьерж прищурился, разглядывая бледное лицо девушки, выступающее из темноты воротника.

— Хм-м, — протянул он. — На восток города. Здание заметно издали. Высокое, красивое такое. Сразу поймете.

Слово «красивое» в этом затхлом коридоре прозвучало странно, почти инородно.

— Благодарю, уважаемый, — бросила девушка, толкая дверь плечом.

Ледяной ветер тут же ударил в лицо, выбивая из легких дух подъездной затхлости. Улица встретила её серой, грязной белизной. Снег тяжелыми шапками нависал над темными деревянными балками фасадов, а с карнизов свисали длинные, мутные сосульки.

Запах жареного мяса и перекаленного масла, вырывавшийся из приоткрытых дверей таверн, был густым, почти осязаемым. Он вязал рот, заставляя желудок сжиматься в болезненный, пульсирующий узел. Адьюэнтора сглотнула вязкую слюну, усилием воли отворачиваясь от манящего теплого света окон.

Мимо, обдав её ледяной крошкой, прогрохотала телега; тяжелые колеса с хрустом давили снежную кашу, оставляя за собой черные колеи. Люди вокруг спешили, пряча носы в воротники из шерсти и сукна. В своем строгом черном платье и наброшенной поверх старой, чужой шкуре она чувствовала себя недоразумением, посмевшим явить себя свету.

Пальцы в кармане до боли сжали холодные кругляши монет. Она двинулась на восток, туда, где сквозь плотную снежную взвесь едва угадывался массивный силуэт.

Прогулка затянулась. Деревянные фасады жилых кварталов остались позади, уступив место холодной, вертикальной готике. Каменные шпили здесь вонзались в небо, как иглы, а улицы сузились, превратившись в глубокие желоба, по которым гулял сквозняк.

Снег под ногами превратился в бурое месиво, перемолотое сотнями подошв. Публика сменила окрас. Вместо горожан в суконных пальто мимо топали фигуры, закованные в железо и потертую кожу. Воздух стал плотным, тяжелым от запаха дешевого табака, оружейного масла и кислого перегара. Гул голосов здесь был грубее — смесь командного лая и пьяной ругани.

— Я тебе челюсть снесу! Еще раз выкинешь подобное!

Рёв раздался совсем рядом, за спиной. Угроза прозвучала буднично, но убедительно. Адьюэнтора ощутила спиной движение воздуха от чьего-то резкого жеста. Инстинкт требовал сжаться, но она лишь сильнее вцепилась побелевшими пальцами в грубый ворс своей накидки, сохраняя темп шага.

— Эй, подруга! Айда к нам! — липкий, развязный оклик ударил в спину.

Адьюэнтора не сбилась с шага. Её подбородок лишь сильнее вжался в жесткий мех воротника, а взгляд зацепился за широкий проем впереди. Оттуда, разрезая уличную серость, вываливался густой, желтый свет, в котором клубился пар от дыхания десятков людей.

Она переступила порог.

Внутри пространство взорвалось масштабом, мгновенно подавляя человеческую фигуру. Гильдия напоминала оскверненный собор: своды уходили в недосягаемую высоту, теряясь в золотистой пыльной дымке, пронизанной лучами из-под самого купола. Массивные колонны, потемневшие от времени, поддерживали галереи, где замерли статуи — безмолвные каменные монолиты, взирающие на суету внизу.

Пол был выложен черно-белой плиткой, превращая зал в гигантскую шахматную доску, по которой с гулким стуком перемещались фигуры в грязи и железе. Сверху свисали длинные полотнища ткани; их некогда багровый цвет теперь казался бурым, впитав в себя копоть факелов и запах прогорклого масла.

Здесь стоял ровный, нескончаемый гул. Эхо дробило голоса, превращая их в единую вибрирующую массу, пахнущую сырой кожей, потом и дешевым табаком.

«Зачем я здесь?» — мысль билась в черепе глухим, паническим набатом, но тонула в общем гуле зала. Идея, казавшаяся логичной в тишине чердака, здесь выглядела безумием. Просто подходить к людям, у которых оружия больше, чем одежды? К каждому встречному?

Адьюэнтора сглотнула липкий ком в горле. Желудок скрутило спазмом, подгоняя решение. Она выбрала спину пошире — мужчина рядом с ней, нахмурившись, вчитывался в длинный, скрученный в трубку пергамент.

— Прошу прощения, господин.

Он обернулся не сразу. Взгляд тяжелый, расфокусированный от мелких букв. Бровь медленно поползла вверх.

— М?

— У меня чеканка Крамерхольфа, — она старалась говорить ровно, хотя голос предательски истончился. — Хотела разменять на местную. Подумала, может, вам на север надо? Там сгодится.

Мужчина опустил пергамент. Его глаза скользнули по её фигуре, задержавшись на бледных пальцах, сжатых в кулак.

— А сколько у тебя?

— Шесть медяков по единичке. Два серебра по пятерке. И золотой.

Он почесал щетину на подбородке; звук вышел сухим и скрежещущим.

— Зараза... Рад бы, да не потяну, — он хлопнул себя по тощему кошелю на поясе. — Золото не возьму. Могу дать медный червонец за серебро.

Адьюэнтора на секунду замерла, просчитывая курс. Грабеж. Но голод был убедительнее арифметики.

— По рукам, — кивнула она. — А остальное не знаешь, где сбыть?

— На доски сходи, — он мотнул головой в сторону дальней стены, где белели ряды бумажных листов. — Там поспрашивай.

Серебряная монета исчезла в его широкой, мозолистой ладони. Взамен Адьюэнтора получила потертый, теплый кругляш местного червонца.

— Спасибо.

Толпа у доски объявлений напоминала единый, колышущийся организм, пахнущий потом и сырой шерстью. Стена спин в стеганых куртках и побитых латах казалась непробиваемой; люди толкались локтями, вырывая друг у друга лучшие места для обзора.

— Прошу прощения, господа... — голос Адьюэнторы, обычно холодный и твердый, здесь потерялся, мгновенно растворяясь в общем гуле.

Никто даже не повел плечом.

— Разменяю чеканку Крамерхольфа на местную... — она говорила в пустоту, обращаясь к грязным плащам. — Один серебряник по пятерке, шесть медных и золотой.

Слова падали в никуда, не встречая внимания. Желудок снова сжался, напоминая, что гордостью сыт не будешь.

— О, мать твою, фортуна! — звонкий женский голос хлестнул по ушам сзади, перекрывая басовитый ропот наемников.

Адьюэнтора резко обернулась.

Перед ней стояла девушка, чья внешность кричала о чем угодно, только не о войне. Ярко-красный меховой шарф небрежно обвивал шею, контрастируя с темными, коротко стриженными волосами. Из-под зеленой кожаной куртки, расшнурованной на груди, выглядывал хаос многослойной одежды.

Большие зеленые глаза смотрели на Адьюэнтору с цепким, почти хищным интересом, а тонкие пальцы крепко сжимали деревянную раму небольшой арфы.

— Меняемся! Как раз собиралась домой, — наемница широко улыбнулась, обнажая ряд неровных зубов.

Рука нырнула в недра куртки и выудила пухлый, засаленный кожаный мешок. Он тяжело лег на ладонь, глухо звякнув содержимым. Звук был плотным, весомым.

— Замечательно. — Лицо Адьюэнторы, до этого застывшее гипсовой маской, дрогнуло. Брови поползли вверх, разглаживая складку напряжения на лбу.

Бард начала перебирать пальцами в воздухе, словно щипала невидимые струны, прикидывая курс.

— Давай… Хм-м… Три серебряника за пятерку, четыре единички медяков… — Она поморщилась, глядя на протянутую ладонь Адьюэнторы. — Золото… Зараза. У тебя единичка?

— Да.

— Ладно, как насчет полтинника серебра двумя двадцатьпятками?

— Ладно — сухо ответила девушка принимая невыгодное предложение.

Чужой, чеканный профиль Крамерхольфа исчез в мозолистых пальцах барда. Взамен в холодную ладонь Адьюэнторы легли местные монеты.

«Есть».

Мысль прозвучала в голове не восторгом, а глухим щелчком снятого предохранителя. Спазм в желудке чуть ослаб, отступая перед тяжестью монет в руке. Голодная смерть переносится…