Лес наконец отступил, открывая дорогу к широкому плато. Из серой пелены снегопада вынырнул массивный каменный фасад. Поместье Эзишанти не пыталось казаться изящным — это была архитектура власти и денег, застывшая в граните. Строгие, симметричные крылья здания расходились в стороны, охватывая ухоженный парк жесткими объятиями. Даже сейчас, под слоем снега, кусты были подстрижены с фанатичной геометрической точностью, а дорожки, ведущие к главному входу, чернели влажной плиткой, словно их вымыли перед самым приездом гостей.

— Когда ты уже купишь мне хотя бы такой сарайчик? — Артур хохотнул, пихнув Шайенн локтем в бок. Его голос прозвучал слишком громко на фоне этого чопорного безмолвия.

— Солидно, — глухо отозвался Гойцех, не отрывая взгляда от высоких стрельчатых окон.

Место казалось мертвым; они подошли к двери, не встретив ни души.

Тишина раскололась, когда тяжелая створка двери неохотно поддалась. В проходе показалась девушка. Она была совсем молодой, но её лицо казалось серым от усталости, а под глазами залегли глубокие тени. Простая косынка на голове выбивалась из строгого стиля поместья, как и её поношенная одежда. Она остановилась перед ними, зябко кутаясь в тонкую ткань и переводя взгляд с сияющего белизной табарда Анхеля на огненную копну волос Шайенн.

— Здравствуйте, господа, — её голос дрогнул, пар короткими толчками вырывался изо рта. — Вы кто? Знаете, где находитесь? Зачем пришли?

Она смотрела на них снизу вверх с затаенной тревогой: присутствие вооруженных людей на пороге было дурным знаком. Щека Гойцеха, пересеченная шрамом, едва заметно дернулась, но он промолчал, позволяя Анхелю сделать шаг вперед.

— Здравствуй. Мы наемники. — Анхель говорил ровно, его голос, приглушенный стальным воротом, звучал странно вежливо для человека с мечом. — Господин Эрих и госпожа Парабелла должны быть в курсе.

Девушка нервно сглотнула, пальцы сжали край передника.

— Ох, так вы из… Одна… Одна ру…

— «Одноручная алебарда». — Гойцех сделал тяжелый шаг вперед. Тень от его массивной фигуры накрыла служанку, заставив её вжаться в резную дверь.

— Как-как мы называемся? Я думал, одноручная алебарда называется «топор», — Артур перестал ковырять древком стрелы в зубах, приподняв одну бровь.

— Чё? — Шайенн моргнула, стряхивая снег с волос.

Анхель тяжело выдохнул плотное облако пара.

— Это армейский корпус. Графиня Верона назвала его в честь графа Пауля. Которого закололи во время крестьянского бунта, когда он, потеряв кисть, пытался отбиваться алебардой.

— Так мы, вроде как, военные? — Шайенн скептически осмотрела свой грязный, пропитанный дорожной сыростью подол.

— Тц… — Анхель раздраженно закатил глаза, лязгнув латными пальцами. — Шайенн, при чем тут это?

— Кх-х… — Артур согнулся пополам, давясь воздухом. Он пихнул чародейку локтем, понизив голос до сдавленного шепота: — Военные... у тебя правый башмак последние дни доживает.

— Заткнись! Заткнись! — зашипела Шайенн на Артура, после чего перевела взгляд на Анхеля. — А ты сам сказал, что...

— Заткнитесь… — перебил их Гойцех. — Мы можем пройти?

— Да, следуйте за мной.

Служанка отступила внутрь, жестом приглашая войти. Её рука, покрасневшая от холода, указала в глубину коридора, где в теплом полумраке угадывались очертания массивной лестницы.

— Можете расположиться в гостиной, — проговорила она, глядя куда-то на нагрудник Анхеля. — Я позову господ.

Тяжелая дверь за их спинами закрылась, отсекая уличный гул. Навалилась плотная, осязаемая тишина, пахнущая нагретым воском и старой древесиной.

Коридор отдавал непостижимым богатством. Стены, обшитые темными панелями, поглощали свет редких ламп, а бордовая ковровая дорожка с замысловатым узором тянулась вперед бесконечной лентой. Здесь было тепло — тем сухим, стоячим теплом, которое бывает только в домах, где не экономят на дровах.

Артур присвистнул. Звук получился слишком резким и тут же завяз в деревянной акустике стен.

— А тут ничего так, — хмыкнул он, оглядывая позолоченные рамы картин на стенах. — Уютненько.

Шайенн сделала неуверенный шаг вперед. С её промокшего, облепленного дорожной глиной сапога сорвался кусок грязи и шлепнулся прямо на идеальный ворс ковра. Темное пятно на красном фоне казалось вопиющим надругательством над чистотой.

Чародейка замерла, поджав ногу, как цапля.

— Ой...

— Не дергайся, — буркнул Гойцех, проходя мимо. Его сапоги оставляли на паркете мокрые следы, но он, казалось, совершенно этого не замечал. — Хуже уже не сделаешь. Идем.

— Там щетка для обуви была, на пороге, — бросил Анхель, не сбавляя шага. Он даже не посмотрел на девушку, адресовав слабую, едва заметную улыбку бесформенному куску грязи на бордовом ворсе.

— Правый ботинок… Достойно, достойно, — произнес максимально высокомерным тоном Артур.

— Ну хватит! Заткнись! — рявкнула Шайенн. Она с силой шаркнула подошвой по лакированному паркету, пытаясь сбить налипшее, но лишь размазала глину в грязную, жирную полосу.

Тихий шорох заставил её вздрогнуть. Из тени под лестницей показалась вторая служанка. Рыжие волосы, заплетенные в толстые, небрежные косы, падали на серую ткань платья; большие светлые глаза смотрели строго в пол, избегая встречаться взглядом с гостями. В руках она сжимала древко метлы и грубую щетку с жесткой щетиной.

— Извините… Вот… — прошелестела она, протягивая щетку.

«Ну почему все так…» — мысленно взвыла Шайенн, выхватывая инструмент. Деревянная ручка холодила потные пальцы, а щеки заливало душным жаром стыда.

Гостиная напоминала собор, по ошибке ставший жилым домом. Сводчатые окна высотой в два этажа впускали внутрь бледноватый свет заснеженных скал, который тут же тонул в дубовых панелях и густых тенях под потолком. Два камина по углам лениво пережевывали поленья, так что было слышно редкое потрескивание.

Компания опустилась на жесткую кожу дивана. Материал холодил сквозь одежду и недовольно скрипел при каждом движении. Напротив, за низким мраморным столиком, пустовал точно такой же диван, ожидая хозяев.

Рыжеволосая служанка возникла словно из воздуха, тихо принеся с собой сервиз. Фарфор глухо стукнул о камень столешницы.

— Прошу прощения, господа, но кроме чая с бергамотом сейчас ничего не можем предложить, — фраза вылетела из неё механически, без тени извинения или гостеприимства. Девушка даже не смотрела на гостей — её взгляд был направлен куда-то сквозь них, выполняя заученный урок.

Она исчезла, оставив их наедине с паром, поднимающимся от кружек, и резким запахом цитруса, который здесь казался чужеродным. Тишина сгустилась, прерываемая лишь треском огня и воем ветра за стеклом. Минуты тянулись вязко, пока со стороны холла не донеслось эхо шагов.

Тяжелые, размеренные удары каблуков о паркет. Один за другим. Кто-то спускался не спеша, с мрачным достоинством. В арочном проеме показались двое: мужчина в накидке с густым мехом и женщина, чье черное кружевное платье выглядело по-настоящему тяжелым.

Женщина опустилась на жесткую кожу дивана с пугающей, текучей грацией. Ткань её платья — плотное, многослойное черное кружево — смялась беззвучно, поглотив свет. Желтый блик от лампы скользнул по лицу, выхватывая резкие скулы и влажный, почти лихорадочный блеск на бледной коже.

Внешность хозяйки резко диссонировала с чопорной роскошью поместья. Черные волосы были острижены грубо, рваными прядями, которые хаотично падали на высокий лоб и шею. Темные, глубоко посаженные глаза уперлись в наемников. В этом немигающем взгляде читалось тяжелое, изучающее безразличие хищника, который пока не решил, голоден он или нет.

Эрих грузно осел рядом. Пружины мебели жалобно скрипнули, принимая немалый вес. Густой мех на плечах лежал тяжелым грузом, делая фигуру лорда неестественно широкой, монументальной. Глубокие борозды морщин на лбу и вокруг рта превратили его лицо в маску хронической усталости. Он сцепил крупные руки в замок и замер, напоминая скалу.

Шайенн под тяжестью чужого внимания стало физически неуютно. Она демонстративно уперла руки в бока, пытаясь казаться увереннее, но взгляд предательски сполз вниз, сверля лакированную поверхность столика. В темном дереве мутно отражались искаженные блики ламп.

Анхель сделал шаг вперед, разбивая вязкую тишину. Сочленения доспеха едва слышно скрипнули.

— Анхель Ромари. — Голос прозвучал сухо, безэмоционально. Короткий кивок обозначил границы субординации: уважение, но не подобострастие. — Это Гойцех Торреш, Артур и Шайенн Дюканхафе. Мы взялись за ваш контракт.

Парабелла не моргнула. Её глаза медленно, с ленивой неизбежностью скользнули по лицам наемников, задерживаясь на шраме Гойцеха и оперении стрел Артура. Она словно препарировала их взглядом, отделяя полезное от бесполезного.

— Дюканхафе... — произнесла она. Голос оказался низким, с легкой, царапающей слух хрипотцой, будто связки давно не использовались. — Родственники?

Эрих, проигнорировав вопрос жены, подался вперед. Диван под ним жалобно простонал. Он сцепил крупные пальцы в замок, и в тишине комнаты отчетливой дробью прозвучал хруст суставов.

— Хорошо, — выдохнул он. Звук вышел тяжелым, словно слово весило тонну. — Вы читали контракт.

— Ну-у... — протянул Гойцех.

Он перенес вес на алебарду, и окованный металлом низ древка с глухим стуком ударил в лакированный паркет. Наемник даже не пытался изображать деликатность; он нависал над сидящими темной, грубой глыбой, заполняя собой пространство и игнорируя этикет.

— Мы здесь, чтобы уточнить детали. В листовке сказано, что она «душевно травмирована». Нам нужно знать, чего ждать.

При этих словах лицо Парабеллы дрогнуло. Фарфоровая маска, которую она держала с таким трудом, дала трещину. Уголок рта дернулся в нервном тике. Её пальцы, унизанные тяжелыми перстнями, с хищной силой впились в кожаную обивку дивана, сминая жесткий материал в уродливые складки. Костяшки побелели, выдавая напряжение.

— Адьюэнтора... — начал Эрих.

Голос сорвался, превратившись в сиплый, влажный выдох. Он замолчал, глядя куда-то сквозь доспех Анхеля. Его глаза, воспаленные, с полопавшимися капиллярами, блестели. Взгляд стал расфокусированным, устремленным в точку, видимую только ему одному.

Лорд тяжело, с присвистом втянул носом воздух, пытаясь унять мелкую дрожь в нижней челюсти. Его широкая ладонь накрыла холодную руку жены — жест защиты и отчаяния, — но та осталась неподвижной, словно статуя.

— Наша дочь пережила нечто, чего я искренне не желаю никому в этом мире. — Эрих моргнул, и влага скопилась в уголках глаз, делая его лицо беспомощным и старым. — Смерть собственного ребенка...

Горло перехватило спазмом. Он сжал губы в тонкую, побелевшую линию, не в силах вытолкнуть из себя продолжение, и просто отвернулся, пряча лицо от посторонних.

— Она… была замужем за лордом Дитрихом. Вместе они очень тяжело перенесли потерю… — подхватила Парабелла.

Её голос зазвучал сухо, с механической жесткостью, словно она зачитывала медицинское заключение, а не историю семьи. Эмоции в её тоне выгорели, оставив только голый, царапающий факт. Она выпрямилась, высвобождая пальцы из ладони мужа.

— Нет, правильнее сказать, лорд перенес потерю сына. Но не Ади. — Женщина сделала паузу, слово далось ей с трудом, словно было грязным. — Она сошла с ума. Намеревалась изучить… какую-то магию. И воскресить сына.

При слове «воскресить» Шайенн едва заметно напряглась, переглянувшись с Анхелем. В воздухе повисло тяжелое, невысказанное понимание.

— Но с каждым днем ей становилось все хуже, — продолжила Парабелла, глядя в пустоту перед собой. — В последний раз, когда я ее видела, она… не узнавала родных. Смотрела на отца, на мужа, на меня — и видела чужаков.

Пальцы хозяйки разжались, отпуская измятую кожу дивана. Она медленно, с каким-то болезненным благоговением подняла руку, указывая на стену за спинами наемников.

— Светлейший в мире человек не заслужил такой судьбы.

Наемники обернулись.

В тяжелой золоченой раме висело полотно, которое казалось пробитым окном в совершенно другой мир. Там не было ни этой давящей темноты, ни спертого, мертвого воздуха. Только пронзительно-голубое небо и бесконечное зеленое поле, залитое солнцем. Девушка на картине лежала в траве, раскинув руки навстречу ветру. Её черные волосы разметались, а лицо сияло той абсолютной, незамутненной радостью, которой в этой комнате больше не существовало.

Этот запечатленный смех казался здесь кощунством. Яркие краски резали глаз, создавая жуткий контраст с рассказом о безумии и некромантии.

— Значит, безумие и магия, — глухо резюмировал Анхель, возвращаясь взглядом к хозяйке. — Это усложняет дело.