Еще примерно часа два странная женщина возилась со мной, как курица-наседка. Успокаивала, укачивала, когда я тщетно пыталась материться. Пару раз попыталась накормить молоком из бутылочки, очевидно думая, что я проголодалась. Все мои брыкания и попытки вырваться пресекались на корню. Пришлось притвориться спящей, чтобы меня хоть ненадолго оставили в покое.

Итак... что мы имеем?

Я наглоталась таблеток. Уснула, а проснулась уже здесь — в теле беспомощной новорожденной по имени Саломея.

"Ха. Какой же бред..."

Я отчаянно всхлипнула.

У меня поехала крыша, да? Меня, должно быть, откачали и засунули в какую-нибудь психушку. И все вот это — люлька, балдахины, позолоченная мебель, странная суетливая женщина — мне чудится. А пошевелиться я не могу, потому что меня завернули в смерительную рубашку, как в пеленку. Все понятно.

Воображение услужливо подсунуло реалистичные картинки: вот я одна в палате, вот меня накачали успокоительными, поставили капельницу... Может, я вообще в коме? В таком случае, было бы неплохо не проснуться. Вставать на ноги после комы я не собираюсь. Незачем.

Я молча, сомкнув веки, мрачно размышляла о своей несчастной судьбе, когда услышала приглушенный скрип двери.

— Моя милая Саломея! — донесся слабый женский голос. — Ох, дорогой! Погляди, как сладко она спит!

Я почувствовала, как чьи-то тени накрыли меня и заслонили от падающих дневных лучей. Если бы это детское тело было способно мало-мальски шевелиться, я бы с рекордной скоростью уползла за километр. Но оно было беспомощно. Мне оставалось только неподвижно лежать в люльке и молиться, чтобы комната снова оказалась пуста.

— Она похожа на крохотного крольчонка с этими белыми завитушками... Дар богини воистину творит чудеса, — чья-то рука невесомо коснулась коротких младенческих волос на моей черепушке.

Уйди уже, кем бы ты ни была, странная женщина.

Я напряглась всем телом так, как на это способен младенец.

Черт возьми, просто убейте меня, неужели это так трудно? Гораздо труднее вдруг переродиться, чем просто-напросто умереть, разве нет?

— Мамочка, папочка! — раздался шепелявый детский голос. Я мысленно досчитала до десяти, чтобы успокоиться. — Сестренка... сестренка уже проснулась? Можно мне посмотреть на нее?

Тихий женский зазвучал в помещении, как шелест свежей весенней травы, с которой еще не исчезла роса:

— Конечно, милая, смотри сколько угодно.

А меня спросить не хотите? Может я против!

— Иди сюда, — как гром среди ясного неба возник бас, настолько низкий, что переходил в некоторых словах на хрип. Будто загробный, честное слово, меня даже передернуло на миг. Странно, но звучал он карикатурно нежно. Как будто огромный мускулистый качок покупает в кондитерской детские леденцы и отдает их маленькой дочери.

— Она такая маленькая... — детский голос раздался у меня прямо над ухом. От неожиданности я дрогнула и резко распахнула глаза.

Мужчина и женщина стояли возле люльки, глядя на меня если не околдованно, то как минимум с любопытством. На руках у мужчины сидела маленькая девочка, лет пять от силы. Они смотрелись вместе, как идеальная картина, как портрет.

Женщина — миниатюрная, хрупкая, с кружевной шалью на плечах и уставшим видом. Волнистые светло-рыжие волосы, напоминающие согревающее пламя в камине, передались по наследству девочке. Они вообще выглядели, как две копии — овал лица, разрез глаз, волосы, даже губы. Зато схожесть носов и цвета глаз — глубокий черный, — отлично указывала на отца.

Мрачный брюнет со смуглой кожей, шрамом на брови, огромный и похожий на мощную и недвижимую скалу, стойко отбивающую все удары морских волн — таков был тот странный мужчина с нежным басом. Такие как он, должно быть, прошли не один и не два боя и убивали пачками. Тем не менее, в глазах его не промелькнуло ни намека на кровожадность. Он был, может быть, так же добр, как и милая рыжеволосая женщина.

Он поочередно оставил поцелуй сначала на щеке жены (должно быть, она жена), а затем на макушке дочери. Счастливая женщина рассмеялась, несмотря на залегшие под глазами мешки и синяки, а девочка возмущенно пискнула, но тоже залилась звонким детским смехом.

— Ну здравствуй, моя милая дочурка, — женщина подняла меня на руки, и в них я почувствовала себя редчайшей драгоценностью, хрупким графином, самым важным подарком. От сладости этого чувства у меня тепло защемило сердце, и я, обманутая неожиданной лаской, неосознанно прижалась ближе к непонятной теплой женщине.

От нее пахло цветами и весной. Я всегда любила весну. И странное поле, что-то вроде ауры, витающее вокруг нее, переливалось калейдоскопом всех оттенков розового, как осколки витража. Я даже не задумывалась, что это — просто приняла, слишком уставшая, чтобы думать.

"Безопасно", — словно всплывающее уведомление, сообщило что-то внутри. Я беспрекословно повиновалась, опустила веки, зажимая в слабых пальцах кружевную шаль. Зевнула.

— Какая миленькая! — пропищала девочка. Сквозь полуприкрытые глаза я увидела, как она протянула ко мне руки, а следом почувствовала удивительно нежное для ребенка прикосновение. — Я твоя старшая сестра. Ай-фе-ри-я! Это мое имя! Но ты можешь звать меня Айфе, меня все так зовут!

Она перевела дух и затараторила с новой силой:

— Мамочку зовут Румия, а папочку — Констант! Но не зови их по именам, Гермина говорила, что это неуважительно! Зови их матушка и отец, — в этот момент родители переглянулись, и в их взглядах я почему-то без труда уловила щемящую нежность, хотя раньше с трудом угадывала такие неозвученные эмоции. — А ты — Саломея. Са-ло-ме-я. Ты ведь не будешь против, если я буду назвать тебя Мея, сестренка?

Женщина снова рассмеялась и прижала меня поближе к себе:

— Боюсь, она пока мало что сможет сказать.

О да, но подумать!.. Вы за всю жизнь столько матов не слышали, сколько я за это время вспомнила.

— Поскорее бы она выросла! Мы сможем вместе играть! — продолжала пищать Айфе. — Мея, а что тебе больше нравится — куклы людей или животных? Мне вот животных! А еще у нас есть настоящая конюшня, представляешь?.. Папочка сказал, что когда я вырасту, то могу кататься на лошадках! Папочка, а Мея тоже сможет на них кататься, правда? Я без Меи не хочу!

Мужчина же обладал подходящей темной аурой. Но вместо страха от глубины черного, я почему-то ощутила восхищенное мление перед величием этого человека. Уверенность, которую он излучал, дарила такой же покой, что и тепло женщины. И в словах, произнесенных им мягко, ласково, как ни умеет ни одна бездушная глыба, которой он свиду казался, легко слышалась искренняя любовь:

— Разумеется. Когда вы подрастете, весь мир будет в вашем распоряжении.

Почему-то я без сомнений поверила этому мужчине... как его там, Констант? Или... как сказала мелочь Айфе, отец?

Я прикусила губу, отчаянно взглянув в глаза мужчины — нет, не отец. Это не мой папа. У него не серые глаза с зелеными пятнышками возле зрачка и не кудрявые русые волосы, которые в детстве я любила перебирать, свесив ноги с широких плеч. У него не уставший взгляд, нет синяков под глазами и впалых щек от изнуряющей работы на заводе, есть лишь непоколебимая стойкость и красивые черты лица без изъянов. У него нет родинки на подбородке, нет седой прядки у левого уха, нет щербинки между зубов.

Это не мой папа. И эта женщина рядом с ним, светящаяся при виде меня, — не моя мама. Моя мама никогда не улыбалась так, когда смотрела мне в глаза.

А Айфе... слишком улыбчивая. Шепелявая, яркая, взбалмошенная. И странное необъяснимое поле вокруг нее такое же неуравновешенное и яркое, красное с примесями огненного, как и ее волосы. Аня никогда не светилась так же. Она не испытывала ни одной лишней эмоции. Идеальная. Если бы я могла видеть эти ауры в прошлой жизни, у Ани была бы, наверное... белая. Без пятен и недостатков.

Я распахнула глаза шире. А откуда вообще взялись эти ауры? Почему вдруг вокруг людей какой-то странный ореол, а я принимаю это, как должное?

Я суетливо огляделась, пытаясь сообразить, исходит ли этот свет откуда-то или он только у меня в голове.

— Ой, когда Мея посмотрела в сторону, у нее глаза белыми стали! — взвизгнула Айфе. — До этого же фиолетовые были, видели, видели же?

Чего?.. Я вернула взгляд обратно. Три ауры сцепились в одну, как чудная радуга.

— Вот, опять фиолетовый!

— Это дар богини, — ответила женщина, вроде как Румия. — Согласно словам других Святых, благодаря этому дару они могут видеть саму суть людей. И цвет глаз у Святых менялся, когда они применяли эту способность.

Так значит, цвет глаз меняется, когда я смотрю на ауры, дар видеть которые мне каким-то макаром всучила богиня?.. А как их выключить мне тоже богиня расскажет?! А ангелы тут будут? А Сатана?! Давайте еще одну религию придумаем, раз уж на то пошло! Святая я, ага, как же! Никого не волнует, что я атеистка?!

Я посмотрела на Румию, испепеляя ее гневными искрами, но та только посмеялась. Розовая аура вокруг нее засветилась еще ярче, чем до этого.

Красиво... Я бы даже сказала, уютно. Меня окружило неосязаемым теплом, как коконом, и я неосознанно сладко зевнула.

До сих пор не чувствовала, насколько устала. Совсем недавно я наглоталась таблеток, а вот уже сейчас младенцем лежу в руках у странной добродушной женщины, смотрю на ее мужа-скалу и дочку-егозу, а все трое таращатся на меня и улыбаются. А еще меня теперь зовут Саломея, я избрана богиней и вижу чудные ореолы вокруг людей. Сумасшествие.

Меня разморило и по-настоящему потянуло в сон. Я перестала пытаться и дальше держать глаза открытыми, полностью отдавшись моменту. Напоследок до моих ушей донесся тот самый бас:

— Добро пожаловать в мир, Саломея... наша драгоценная, долгожданная дочь.

"Вот черт. Мне все же не причудилось!.." — пронеслось у меня, прежде чем сон настиг разум.