Важные события должны начинаться с красивых деталей. Что-то вроде классического: Бернар Риэ утром выходит из квартиры и обнаруживает у своего порога дохлую крысу. Он отбрасывает ее носком ботинка, и читатель сразу восторгается не только его хладнокровностью, но и недальновидностью, столь нетипичной для европейца.

Символика тут важна. Стрельба танков с Калининского моста метафизически начинается не с команды президента, но задолго до. В тот момент, когда на Дмитровском шоссе вдруг загорается полный пассажиров троллейбус. Исламская эволюция во Франции имеет своим истоком литературу Гюисманса. И также каждому печально брошенному афоризму про далекие деньки положено начинаться возвращением с Гесперид.

Утром понедельника не было ни Гюисманса, ни Гесперид. И троллейбуса не было, зато был автобус с номером 476. Я ехал в нем до института. Голова приятно туманилась, душа спокойна. В этом блаженном состоянии я столкнулся взглядами с омонцем в балаклаве. И он мне добродушно подмигнул, прежде чем исчезнуть из поля видимости. Просто так.

Зрительный контакт произошел на подъезде к городу, где дорога разделяется вилкой – один ее зуб утыкается в центр, другой, гнутый, тянется к аэродрому. Автобус встал в пробку. Это было обычное дело, заранее рассчитанное. По встречной полосе, утром почти пустой, мимо нас пронеслась автоколонна с россыпью синих мигалок-люстр. Абсолютно черные, с тонированными окнами, микроавтобусы. Серые с голубыми полосками на бортах, автозаки, из решетчатых окошек которых за нами миролюбиво наблюдали обезличенные люди.

Может, он, этот омонец, и не мне подмигнул – рядом сидела девица, которая могла ему понравиться. Но меня этим благословением все равно зацепило, и я подумал: смотри, какие расслабленные силовики. А значит и нам, мирянам, сегодня опасаться нечего.

На конечной станции метро эта встреча обрела отзвук. Здесь тоже собралось изрядно народу. В углу скучали полицейские в компании огромной овчарки с распахнутым от сонливости и безделья бледно-розовым ртом. Я пошел через рамку металлодетектора, покорно сбросил рюкзак на ленту и поднял руки, давая меня всего изучить на предмет незаконных штук. Это тоже было в пределах нормы.

Настораживала лишь одна мелочь: обыскивали не тщательно, но лица изучали с завидным старанием. Охранники долго смотрела куда-то в район моей переносицы, потом глаза опускались в экран компьютера. В толпе у турникета старички благообразного вида ругались, кляня опричнину. Они многое повидали и теперь наперебой предлагали столпившейся аудитории свои варианты произошедшего: один другого причудливее.

– Сергей Владимирович, – говорил один, который очень органично сочетал седую бороду и клетчатую кепку. – Неделю назад, помните, говорили, что из «Черного Беркута» сбежали трое. Вот это их и ловят.

Сергей Валерьевич выглядел неопрятно. А еще у него на правой руке двух пальцев не было. Взмахивал изуродованной клешней, потрясая газетой, пытался собеседника пристыдить.

– Глупости говорите. С Урала в Сибирь не бегают. Это первое. Да и домыслы. Новости ваши придуманы и никем не подтверждены. Более того, опровергнуты на высоком уровне.

– Дорогой мой человек, – засмеялся тот, что в кепке. – Мы же с вами девяносто первый прожили. И девяносто третий. Даже девяносто восьмой, потом четырнадцатый к нему сверху. Так ведь? Тааак. Пора запомнить, что в новостях правды нет. Я вас потом научу, куда за правдой ходить.

Препирательства двух реликтов привлекали всеобщее внимание: кто-то вытаскивал наушники, замолкали парочки. И даже менты, кажется, по-человечески заинтересовались. В ход к тому моменту уже шли самые небывалые версии: от государственного переворота до таинственного теракта, который уже случился, но власти пытаются это скрыть. Увлекательное ток-шоу, парализовавшее и без того сгущенное людское стадо.

Воспользовавшись смещением внимания, я сэкономил жетон, перепрыгнув через турникет. Деяние прошло условно незамеченным, потому что и полиция, и взмыленная охрана, были заняты вещами куда более важными. Только женщина в стеклянном аквариуме посмотрела в мою сторону с презрением, и не издала ни выкрика, ни сирены, ни свиста. Я уверен: испугалась, что внимание к зайцу будет не так воспринято. Кто-то эмоциональный – так и вовсе мог в обморок грохнуться. После таких-то дедовских сказок.

Переворот, как же. ГэКаЧеПэ, Корниловцы, организация «Престол». Все вместе навалились, желая страну прожевать, и едут теперь на метро штурмовать телеграфы.

Уже в институте мысли о некоем страшном событии задремали. В окружении ровесников, обыденно скачущих из аудитории в курилку, потом в столовую, в кабинет на семинар, царило типичное чувство анархии, ничем не испорченное. Если они не беспокоятся, то зачем мне? Правильный ответ – незачем. Полностью отдал себя дню: говорили что-то про менеджмент, Гидденса и Смолла (тех еще зануд). Все это казалось мне антиувлекательным и к жизни неприменимым. Даже хотелось пару раз засмеяться.

«Что смешного, молодой человек?». «Ничего. Просто задумался: а можно ли теорию пересечений Кимберли Креншоу применить к идее Ада и Рая?». Мысль о божественной дискриминации забавляла. Надо было рассказать Ерголиной и немного ее тем самым развлечь. Я украдкой поглядывал на девочку, сидящую в отдалении и, похоже, выпавшую из образовательного процесса. На коленках у нее лежал толстый выставочный каталог с любимыми мертвыми уродцами. Как полагается, в разном агрегатном состоянии.

Иногда Ерголина оглядывалась, точно сорока. Поняв, что никто на нее не смотрит (кроме меня, но когда ей было до этого дело?), переворачивала лист альбома и принималась изучать новую порцию некрореалистических полотен.

Вот это, мною подсмотренное, действительно вызывало беспокойство – и куда более серьезное, чем фантазии прожженных пассажиров метро. На перерыве я подошел к Ерголиной: справиться о ее состоянии. Обычно я себе такого не позволял, как бы разделяя время учебы и всю остальную жизнь. В последней я к ней иррационально тянулся, доходило до совсем уж навязчивости, но в институте предпочитал не мешать. Она все-таки была умная и учиться любила. А я, как оказалось, не очень. Не хотелось ее лишний раз отвлекать.

– Что ты читала? – спросил я аккуратно.

– А? Ничего. В смысле, тебе не понравится.

– Наверное, что-то очень затягивающее, – отказывался униматься я. – Если отвлекло тебя от занятий.

– Когда это Мальчик без лица стал так ревностно блюсти правила? – спросила Ерголина и поспешила спрятать альбом с серой обложкой в сумку. Сумку, мне помнится, очень опасную и тяжелую, почти как гиря. – Не обращай внимания, пожалуйста, мне от этого только хуже становится. Я просто напридумывала всякого и теперь грызу себя изнутри. Не могу сосредоточиться.

– Что-то случилось?

– Сплюнь, – брякнула она. – Ничего не случилось, все нормально. Все как всегда. Стаматин просто забыл дома часы, а я уже разнервничалась, потому что дура.

И правда дура. Дуреха. Дурочка. Лиза Ерголина ожидаемо оказалась из тех людей, которые способны внезапно позеленеть и поддаться панике без причины. Например, из-за того, что забыли: закрывали они входную дверь или нет. Компульсия в такие моменты занимала все их мысли.

– Нет, это серьезно. Без часов капитан точно пропадет. Не узнает, когда у него обед и останется голодным.

Я переборщил. Не уловил грань, которую в данной ситуации переступать запрещено. Ерголина зависла и мелко-мелко задрожала. Даже показалось, что сейчас заревет белугой. Или просто заскулит.

– Господи, ну оставил и оставил. Это же не пистолет и не ксива. Переживет твой мент сутки без часов, – поспешил я поправить положение. – Это же не талисман, верно?

– Нет, конечно. Он не верит во всю эту чушь, и я тоже. Но у часов застежка старая. Она расстегивается, если резко взмахнуть рукой.

Ни черта я в тот момент не понял. Руки вскинул в немом «и что?».

– Он приехал вечером. Помылся, поел и опять уехал на работу. Он был весь заведенный, азартный – давно таким не видела. И часы оставил. Вдруг, специально? Знал, что придется кулаками работать.

– Просто купи капитану новый браслет. Порадуй старика, – рекомендовал я. Но в тот момент представил, как Стаматин сейчас где-то идет колонной с ОМОНом. Автозаки и «восьмерка» посередине. – И не выдумывай себе проблем, ради Христа. Становишься похожа на декоративную собачонку.

– Хорошо, что мы не учимся на психологов. Ты в этом просто худший.

Знаю. Но Ерголиной, кажется, полегчало. Кроме того, озвучив мысль, я сам себя уговорил, что беспокоиться не о чем, и все домыслы остаются лишь плодом мнительности. Это помогло мне дотянуть до двух дня, когда я вышел из стен вуза – не то чтобы поумневший, но обладающий чувством выполненного долга.

Тут меня уже поджидала настоящая неприятность. Повернув за угол, я чуть не впечатался в широкую спину – знакомую мне, к сожалению.

– Вот бацилла. День обещал быть хорошим, – поприветствовал я.

– Кому день, а кому ночь. Тебе, аштаан орус, ночь.

Валера развернулся, поигрывая своими дурацкими четками. Черт возьми, он был слишком большой, нелепый из-за своей формы. Тувинец, наверное, с неба напоминал черный бильярдный шар, у которого вместо восьмерки было белеющее темя. Угрожающее зрелище для людей и спутников-шпионов.

– Резать меня пришел?

– Дурак, что ли? – на удивление беззлобно пробурчал Валера, пряча четки в карман хрустящей кожанки. – К тому же, ксенофоб. Поедем пожрем. Побеседуем.

– Случилось что-то?

– Говорю же – ночь, – туманно объяснил собеседник. – Темно, нихера не видно. Боги спят, а всякие бесы этим пользуются и плохие дела творят. Вынь из телефона аккумулятор.

Это уже было что-то из цифровой паранойи. Мы погрузились в «Линкольн». Тувинец попросил меня пристегнуться, чтобы не привлекать внимания гаишников. Я повиновался, хотя и понимал, насколько это бесполезно: наше транспортное средство трудно спрятать в потоке. Оно излучает очень приметный свет фальшивой роскоши, прямо как китайская елочная игрушка.

Как и многие другие водители, Валера надежно сросся со своим авто. Американский корабль управлялся им четко. Извне, конечно, любой маневр казался суетливым, потому что «Линкольн» явно не был рассчитан на обгоны с перестроением. Но слушался команд хозяина он беспрекословно, словно и впрямь был продолжением его организма, привычным протезом.

Питались они, Валера и его средство передвижения, тоже в одном месте – на автозаправочных станциях. Это объясняло, почему у тувинца такая комплекция. Мы остановились на парковке за АЗС. Он отправился на охоту и вскоре вернулся с бумажным пакетом, пропахшим жарёхой. Принялся жевать, отправляя в прорву один за одним круглые бургеры. Было их никак не меньше пяти.

– Я думал, ты мяса не ешь.

– Почему это? – вопросил тувинец с полным ртом. – Потому что я буддист?

– Да. А грызешь чужую плоть.

– Нет особой разницы между тушей коровы и салатом, – доходчиво объяснил он. – Все перерождается во всё, и ты все равно обречен употребить в пищу тело, когда-то служившее сосудом для души. Тогда к чему выебываться? Кто определил, что терзать траву этичнее, чем стейк?

Он протянул мне бурый пакет с картошкой фри, приглашая тоже разговеться. Я не отказался.

– Ночью много плохого случилось. Часа в четыре утра Брахма уснул, и тут же полезли наружу муухай федэралы, – тувинец произнес слово «федералы», словно это было какое-то восточное ругательство, с ударением на последний слог. – В городе много задержаний. Обыски у мэра на квартире, в хурале. В смысле, в администрации. Начальника таможни арестовали. Уголовные дела: коррупция, хранение, распространение. Видно, кодак бажы из Москвы хотят все под себя подмять. Вот скажи, белый человек, откуда у вас такая злоба? Такое желание жизни другим не давать. Люди спокойно жили, делали бизнес. И вот надо обязательно сунуть свое белесое рыло, все разворошить, все забрать. И ладно бы от великой справедливости, а на деле же выйдет, что просто занимаете для себя рыбные места. И деньги теперь будут не в городе оседать, а ехать в вашу сраную столицу.

Я в Москве не был, но все равно стало обидно. Тувинец продолжал:

– Мэр вот – хороший человек. Он городом управлял, ну а потом уже бизнес имел. Таможенник четыре года работал, его все уважали. Благодаря ему столько денег в город пришло: и колумбийских, и китайских. Афганских даже. Кому от этого плохо было? Никому, только Москве вашей поганой. Твой центр душит людей, орус. Поэтому вы все и в говне, и никогда из него не выберетесь. Все лучшие люди, предприимчивые, умные, либо сядут, либо за рубеж убегут. А вы будете сидеть, как бараны. Это не судьба, это путь, который вы избрали.

Водитель оторвал от бутерброда великий кусок и проглотил его с яростью – как змея.

– Сегодня берут верхушку. Значит завтра возьмутся за середняков. А к концу недели и нас накроют, маленьких людей. Если до того свои же не прибьют. Это время раздора, оно никого не щадит. Кончилось время «Степи». И, казалось бы, отчего? Из треклятого футбола.

– А футбол-то тут каким боком? – спросил я.

– Чемпионат, – напомнил Валера. – Ты думаешь, зачем его в такой куче городов проводить? Даже в Саранске, кто вообще поедет в Саранск? Москва снова придумала повод, чтобы приходить и душить, деньги забирать под предлогом наведения порядка. И нас тоже зацепило, хоть мы и далеко… Везде хотят вашу власть советскую восстановить.

Мне стало интересно: почему у тувинца плохое стало синонимом советского? Не имперского, не русского, не даже христианского. Но раскрывать свою идеологию он не стал. Дожрав, выбросил пакет в открытое окно, и мы снова покатили. На этот раз, в центр.

– Шеф звал к четырем на совет.

– И меня? – спросил, потому что надеялся соскочить. Теплилась тупая надежда, что Валера сейчас плечами пожмет и скажет что-то вроде: «Нет, тебя не звали. Извини, привычка. Где высадить?».

– И тебя. Не отвертишься, орус. Мы все в одной лодке.

Да уж. Не на лодке, на барже, которая вышла в Черное море и готовится открыть кингстоны. Я живо изобразил в голове эту мокрую тесноту, запах тины и трущийся о щеку белогвардейский погон. Мифический, конечно, никто на самом деле корабли с пленными офицерами не топил.

А Митавский уехал… За пару дней до. Совпадение? Может быть. Но у него, кажется, непростой отец.

«Линкольн» припарковали за квартал до «Степи» – тувинец настоял на особой осторожности. Шли дворами, пугая своими мрачными рожами голубей. Заходили через черный ход. Валера пропустил меня первым и затем запер дверь на три замка и цепочку.

В «Степи» играло что-то меланхоличное: медленное минорное пианино, иногда вспыхивающий тромбон. Главный вход, могучая черная дверь, для верности приперта столом.

Мы застали Косого за барной стойкой, сосредоточенно встряхивающим коктейльный шейкер. Он почему-то был не совсем одет и демонстрировал нам свой впалый, как у зэка, живот.

– Привет, – поприветствовал Косой, и по речи было понятно, что он устал и немного пьян. – Присаживайтесь. Хотите Кровавую Мэри? Всегда хотел научиться этим премудростям, да руки не доходили. Опрометчиво. Если о чем-то мечтаете, то делайте, вот вам мой стариковский совет.

На голос явилась Юдифь, бледнее обычного. Она прятала руки в задние карманы брюк. Кивнула мне заговорщицки, а я в ответ только моргнул. Нас объединяла некомфортная правда, сейчас валявшаяся пьяным телом в доме на улице Крауля.

– Давайте выпьем. – Косой не предлагал, а ставил перед фактом. – Даме я сделаю Калимочо, моему верному оруженосцу, воину-кочевнику – черный русский…

– Лучше просто коньяку, – опротестовал Валера, но Степовой его мнения учитывать не стал.

– А Иоакиму, – продолжал он, никого не слушая. – Колу без сахара. Я помню, что ты у нас такой. Как там классик говорил? «Если человек не курит и не пьет, то невольно задумаешься: не сволочь ли он». Не принимай близко к сердцу, это просто еще одна моя неловкая шутка. Пытаюсь скрасить драматический момент.

Косой отвернулся, избирая на полках необходимые ему напитки. Только тогда я заметил, что на боку у него тянулся неровный сочащийся шов. Он делал движение, и рана тут же наполнялась кровью, подтекала. Заметив это, он аккуратно промакивал место желтым, теперь уже пятнистым, полотенцем.

– Я сделала, как умела, – извинилась Юдифь. – Но я не медсестра.

– Все хорошо, моя дорогая. Ты филигранно меня заштопала, как старый прохудившийся носок. Где же вино? Я утром ставил его сюда.

– Да что происходит вообще? – воскликнул я, потому что сцена вызывала колючее чувство. Косой поднял руку со сжатым кулаком: замолчи, табло на ноль. Он весь был погружен в поиски затерявшейся бутылки.

– На него напали утром, – объяснила Юдифь. – Часу в седьмом.

– В семь-сорок-две, – поправил Косой. – Я выходил за сигаретами до круглосутки. Стояли два кабыздоха. Вроде не местные. Иначе бы я их знал.

– Они его ножом пырнули.

– Это разве нож? Зубочистка, – храбрился Косой, наконец изыскав потерянное. Разлив по емкостям и немного на стол, он вручил нам бокалы-рюмки. Мне – граненый стакан.

– Были бы местные – наверняка бы убили. А так просто покалечили, и сами тому не рады. Испугались, убежали. Теперь ищи их. Знаете, а давайте за это и выпьем. За нас – чтобы мы тоже смогли исчезнуть.

Мы все пригубили. Только удостоверившись в этом, Косой соизволил объяснить:

– Слушай меня, племя. В городе меняется власть. Это неизбежно случилось бы на выборах, но там решили не тянуть. Уже орудуют на аэродроме, на складах. Вяжут всех, кто может быть причастен к нашему скромному делу. Разнарядок отпечатали – хватит на целый фотоальбом. Я там есть, – он изобразил гордость. – И ты, Валера, там тоже есть. Что это значит?

– Что тикать надо из этого города…

– А я? – испугалась Юдифь, ерзая. – Я есть? А этот?

«Этот» – это обо мне, естественно. Косой улыбнулся и покачал головой.

– Нет. Не страшитесь, мусора вас не ищут. А зачем? К счастью, ты просто бармен. Иоакиму вообще грех жаловаться: он ни в одной цепочке не замешан.

Был бы запачкан – хрен бы меня кто утром в метро пропустил, резонно подумал я.

– А вот наши друзья, которые сейчас прижаты к стенке внешней силой, могут повести себя по-всякому. Нож в переулке под ребро загнать – это из простого, наспех придуманного. Могут проделать дырку во лбу. Это уже с фантазией. Они совсем не стеснены правилами игры. Поэтому, друзья мои, будьте все равно осторожны. Оглядывайтесь, когда идете по делам и сторонитесь людей, которые покажутся вам подозрительными. Если кто-то властный режет хвосты, спасая свою шкуру, о гуманизме не задумываются.

– Ты думаешь, нас тоже могут..?

– Убить? – переспросил Косой со всей прямолинейностью. – Ну а чем вы хуже меня?

Мы замолкли, переваривая озвученное. Валера допивал коктейль, я грыз губу. А как осмысляла Юдифь – не знаю. Боялся на нее посмотреть.

– Я не знаю, что в чужих головах. Может, они о вас и не думают вовсе. Или думают, но забудут. Хлопот и так много: смысл тратить на вас ресурс, энергию, удачу свою, – Косой с благодарностью погладил барную стойку. – Хорошее место было, да? Столько хорошего тут пережито. Степь, родной дом. Но знаете, дом – это ведь не навсегда. Приходится двигаться дальше, придумывать что-то новое. Воплощать мечты, наконец. Валера, о чем ты мечтаешь?

– Ни о чем, – буркнул тувинец.

– Ну, куда ты поедешь из города?

– Не знаю. Домой не хочу. Там хуево, здесь невыносимо, такая вот судьба. Попробую доехать до Верхней Иволги, это в Бурятии. Там есть дацан, а в том дацане – нетленное тело Хамбо-ламы Даши-Доржо Итигэлова. Он был великим учителем и умным человеком. Стоило бы его навестить. Когда, если не сейчас?

– Правильно, – подбодрил Косой. – Может, ума наберешься перед началом новой жизни.

Согнувшись и постонав, он поднял с пола пакет. Ничего необычного: плотный целлофан, черные и белые полосы, женский силуэт в широкополой шляпе. Вывалил на стойку содержимое.

Мы охнули все трое, хором. Прямо передо мной, протяни руку – и хватай, лежали толстые пачки рыжих банкнот. Яркие и свежие – точно еще утром отпечатанные на станках Центробанка.

– Это тебе на экскурсию в дацан, – взяв одну пачку, Косой аккуратно положил ее перед тувинцем. – Помолись за нас, что ли. Это тебе, Юдифь – за золотые руки. Купи себе платье, обязательно черное и строгое. Ты в нем будешь как принцесса Диана. Ну и ты, Иоаким, бери. Молодость с деньгами – это намного лучше, чем без них.

Я в жизни столько денег не видел. В одном маленьком брусочке – а такая силища. Если верить бумажке, обхватывающей купюры, то в руках были настоящие полмиллиона. Рублей, конечно. Если вдуматься, нестрашные совсем деньги. На них можно купить посредственный автомобиль или один раз очень здорово съездить в отпуск. А больше ничего нельзя.

– На что потратишь?

Я не знал, что Косому ответить. Промычал что-то про новую куртку, и он похвалил меня за прекрасное начало.

– Да, это нормально. Хорошо. Ты деньги-то спрячь.

Оказалось, что я единственный, кто все еще продолжал сидеть и заминать денежные уголки. Валера и Юдифь сразу добычу сокрыли. Тувинец, понятное дело, в кожанку. А Юдифь куда? Наверное, под свободный, как будто с чужого плеча, свитер.

– Второй тост, – предложил Косой, поднимая рюмку, в которой еще плескалось. – За то, чтобы они все сдохли.

– Аминь.

– Допустим.

Я промолчал. Косой первым осушил свою невеликую порцию спиртного и хлопнул в ладоши – невыносимо печальный. Прямо чеховская тетушка.

– Не знаю, увидимся ли еще. Я к вам привязался, не скрою. Но прямо сейчас прошу вас: выметайтесь. Я хочу побыть наедине с моим домом. Потом сожгу его – следите за новостями. Завтра тут будет только пепелище. Это хорошая традиция – сжигать «Степь» раз в несколько лет. Очищать ее.

Выйдя из-за барного угла, Косой указал нам на выход. Мы послушно встали и гуськом потопали назад к черному ходу.

– Иоаким.

Я обернулся. Косой жевал язык, выбирая, что ему сказать на прощание. Наставничью мудрость? Или все-таки жизнеутверждающую шутку?

– Я обещал тебе диск нарезать с новой музыкой. Извини – выходит, наебал.

– Ничего, – обнадежил я. – Там бы все равно было какое-то дерьмо.

– Какой же ты вруша, парень. Береги себя.

– Кто-то стал любимчиком, – воинственным шепотом констатировала Юдифь. – Расстрельная должность.

А потом, уже на улице, когда Косой запер за нами, хладнокровно просипела: «Чтоб ты вместе со своей хибарой сгорел». Она потянулась за сигаретами и принялась курить так сосредоточенно, будто от сгорания табака зависела ее жизнь.

Интересное это было ощущение, совсем для меня новое. Стены двора – как камера предварительного заключения.

– Давайте развезу вас по домам, – предложил Валера. – Ты же за городом живешь, орус? Мне как раз по пути, до кольцевой и на восток. А куда тебе надо, подруга, я не знаю.

– Езжай один, Валер. Иоаким меня проводит.

– Я понял, – очевидно, обманулся тувинец, распознавший в реплике намек на амурное дело.

– Мой тебе совет напоследок – выкинь где-нибудь по пути свою колымагу. Отъедь от города километров на сорок и брось ее в лесу. В овраг столкни, сожги – слишком приметная. Купи «Волгу» у колдыря в деревне, обязательно без документов. И катись на ней до тех пор, пока в океан не упрешься.

– А потом?

– Потом плыви, – хмыкнула Юдифь. – Плыви куда-нибудь на Аляску, в красивый городок Головин. Там ежегодно проходят гонки на собачьих упряжках. И умоляю: никогда больше не попадайся мне на глаза.

Тувинец кивнул, как будто совсем не расстроенный таким финалом товарищеских отношений. Пожал мне руку, она была мягкая, и удалился тем же двором, которым мы ранее дошли до «Степи». Я последний раз посмотрел на его складчатый затылок. Интересно, пойдет ли Валере шафранового цвета буддистская мантия?

Остались с Юдифью наедине. Настроение было совсем неважное, напоминающее неловкостью поминки. К тому же, я почему-то никак не хотел верить, что случилось что-то важное. Мозг просто оказался не готов к настоящему страху. Меня хотят убить? Бросьте, кому я нужен. Невеликая фигура, черная шашка в шахматной партии, случайно положенная на уголок доски.

Из ступора меня вывела далекая сирена: даже не факт, что исходящая от полицейской машины.

– Пойдем в сквер за театром, – предложила Юдифь, оживившись. Тоже испугалась звука. – Там беседка есть крутая, ото всех спрятанная. Отличное место, чтобы пораскинуть мозгами.

По пути мы купили в магазине – том, до которого Косой так и не дошел, – бутылку лимонада «Буратино» и шоколадку с орехами. Платила Юдифь, а я просто стоял и переминался с ноги на ногу. Учитывая мой немного бестолковый вид, воспринималась картина сомнительно. Будто бродяга попросил проходящую мимо девочку купить себе еды. Она, наивная душа, не смогла отказать. Как же тут мимо пройдешь, если у него голубые глаза, на ресницах застыла слеза.

У меня глаза, правда, серые, дефолтные. А голубые – это плакательной песни выигрышнее.

– Дайте батарейки, – попросил я продавщицу с белом переднике, надеясь разрушить неверное представление. – Нет, не эти. Пальчиковые.

Я вставил их в плеер, которым с поездки в Стешин не пользовался, но все равно таскал с собой.

Оказалось, что Юдифь лимонад не пьет, а им рот полощет – вышибает привкус спиртного, которое ей в этот раз было противнее уксуса. Мы расположились в старом газебо, некогда построенном для создания типовых свадебных фотографий. Такие сооружения стояли по всей необъятной родине и даже за границей. Вид у них у всех сегодня тоже был приблизительной одинаковый, и различался только язык, на котором писали: здесь был такой-то, дама сердца – коза, дембель года минувшего.

А иногда и язык был все тот же русский. И поди еще проверь, у кого больше или меньше ошибок.

– Видел, как Косой пересрал? – спросила Юдифь, окончив промывание. – Любо-дорого посмотреть.

– Мне показалось, он очень хорошо держится. Особенно для человека, у которого в боку теперь есть карман.

– Наплевать бы ему в тот карман, – мечтательно пробурчала девочка. – Ты не знаешь его нормально, Иоаким. Косому несвойственна сентиментальность, а когда она все-таки возникает – то ему точно очень страшно. Он прячется за елейностью, на самом деле внутри его всего трясет и переворачивает. Поверь, я уже видела его таким. Раза три, наверное. В последний раз, когда Тишина померла. До этого – когда Хассо стал хозяйничать в его клубе, жесть ему это не нравилось. Ну и в самый первый – когда отельеров мочили. Тогда все были на измене. Ты же не местный, не знаешь? Была у нас в городе такая милая группировка – «Отельеры». Мне еще в детстве бабка говорила: не гуляй никогда у Художественного музея, потому что там гостиница рядом. В ней много всего нехорошего происходило. Люди пропадали, в ресторане, бывало, постреливали. И цыгане. Цыган было просто неисчислимое количество, все с сонными, будто бы кукольными, младенцами на руках. Говорят, они, цыгане, детей крали. А кого не крали – тех иголками кололи. Типа так расширяли клиентскую базу.

– Думаешь, правда? – я скептически покачал башкой.

– Домыслы, но не беспочвенные. Все в городе знали, что цыган Отельеры используют, чтобы продавать… всякое. Долго они город травили: я уже выросла и из дому ушла, а они все еще этим занимались. Выходит, года до четырнадцатого? Да, где-то так. А потом их начали выживать. Сначала даже не понимали, что творится, но Отельеры стали пропадать, один за другим. Даже слышала, что «Белая стрела» их убивает. Ну знаешь, типа ассасины на государевой службе, санитары леса. Бред, и все же верилось легко. Потому Отельеров все боялись. Менты их не трогали, прокуратура тоже. В гостинице у них губернатор бывал. Они неприкосновенные считались, а тут то одного в лесочке за городом найдут, то второго от асфальта в центре отдирают. Их всех извели, понимаешь? Месяца за три поляну расчистили, и тут же на ней кто-то новый появился. Более хитрый. А вот видишь как – теперь на хитрого нашелся еще кто-то, совсем умный.

Юдифь вновь закурила, наблюдая, как в отдалении от беседки дерутся ворона и стайка мелких, как горошинки, юрких воробьев.

– Отельеры сегодня либо мертвы, либо в тюрьме – это те, кто испугался и с повинной пришел: пожалуйста, умоляем, только посадите. Отправьте подальше, в самую последнюю глушь лес валить, но защитите жизнь. Улавливаешь связь?

– Очень эфемерную. Времена изменились.

– Ой, дурак. Это цикличная история. Раз в несколько лет происходит. Приходят люди делать злодейские дела, богатеют на этом, лезут во власть. Или наоборот – пользуются властью, чтобы зарабатывать. Так продолжается, пока не будет достигнута точка кипения. И появляется конкурент – жестокий, сильный. Он всех убивает, а сам воцаряется. И так оно идет, идет, идет. Мы сейчас в стадии нового обновления. Город очищают грамотно – с гнилой головы. Но и до нас дойдет. А я в землю вообще не хочу, – Юдифь повернулась, и было видно, что вся она напряжена, будто сведена судорогой. – Не хочу, и все тут. Там темно, пахнет гнилью и бабкой моей. Я уже этого говна нанюхалась.

Передо мной мелькнул образ почерневшего матраса с застывшим криком. Бабка у Юдифи болела, она рассказывала. Потом померла и даже разложилась, растеклась.

– Бежать надо. А куда бежать? Я в Японию хочу, – она говорила не со мной, а просто так. Себя уговаривала. – Поехали, Иоаким, со мной в Японию? Накупим безделушек в Акихабаре. Посмотрим на храмы, небоскребы. Поедим странной еды. Что думаешь?

– Косой сказал, что мелкие мы слишком, что за нами гоняться. Тем более – убивать. Не поеду я никуда, – воспротивился.

– Косой даже на половину правдив не бывает – заметила Юдифь. – Делает вид, что знает жизнь, имеет вес. А он только в своем подвале значимость имел. Поэтому из него почти и не выходил. На улице сразу понятно, кто настоящий хозяин. Мыши в норах живут.

– У меня сессия скоро. Мама с отцом, опять-таки. На Новый год надо к ним приехать. А то они меня прибьют.

– А чему родители больше обрадуются: открытке из Японии или сыну-жмуру? Сколько тебя до дому везти будут считал? Ты уже некрасивый будешь, синий весь.

– Мне ведьма нагадала, что помру я от того, что у меня лица не станет. Так что без разницы, свежий я буду или нет.

– Издеваешься. Ну хохми, пока можно. Просто не понимаешь, насколько все серьезно, потому что еще маленький. Глупый, деревенский мальчик.

Юдифь заткнулась, буравя меня глазами. А я отворачивался, под лавку смотрел, на обшарпанный куполок, с которого слезали белые чешуйки. Под ними свод было все рыжее. Мы замерли, вдалеке гремел проспект, лаяла собака, играла музыка. Ветром двигало навершия деревьев.

Наконец, она сформулировала.

– Есть еще один вариант. Без отъезда. Можно Хассо «друзьям» сдать.

– Чего?

Вначале мне показалось, что ослышался. Ну, вдруг это редкая звуковая иллюзия: человек говорит одно, а мерещится совсем другое. Однако Юдифь была совершенно серьезна. Заломив руки, она подошла ближе, холодно, тоном заговорщика, выдыхая свою жуткую идею.

– Хассо стоит дорого. Он занимался всем этим, знал людей. Его давно ищут и хотят убить – ты сам знаешь, насколько. Если мы поймем, кому его продать, то получится откупиться. Мы все равно ничего не знаем, а так будем полезными идиотами. Таких не трогают. Может, еще и денег дадут? Как ты считаешь?

– Я считаю, что тебя надо бить, – взволнованно ответил я. – За жизненную непоследовательность. Как же… ну, любовь? Или что там у тебя?

– Любовь, – повторила Юдифь. – Любовь – это чувство мирного времени. Это в спокойствии можно позволить себе прощать и терпеть. Иоаким, тупая ты голова, они сегодня утром воткнули в человека нож. Завтра они также сделают со мной, с тобой. С друзьями твоими, есть у тебя друзья? А может и не нож – шило в глаза, паяльник в жопу. Им терять нечего. Мы все равно расскажем все, что знаем. И как вы того мужика прикапывали, и, возможно, как истязали прапора на квартире. А, ты не истязал? Ну да, ты же святой. Ты не участвуешь, больше любишь смотреть…

Я не мог в это поверить тогда – не могу и сейчас. Были красивые иллюзии, наверное – из таких правильных и человечных книжек, что существуют материи, не подверженные цинизму. Горе, тяга к человеку. Божественное исступление. Новый жизненный урок мне совсем не понравился.

– Спасаться – это естественно, – добавила Юдифь. – Даже если придется идти на неприятные компромиссы.

– Ну невозможно же так.

Юдифь рассмеялась.

– Как интересно. В субботу утром ты Хассо бил и ненавидел, прямо кровью наливался. А теперь что-то переменилось?

– Нет, – проговорил я, а сам думал: как бы это красиво обернуть? Хассо мне не нравился, и поступки его тоже. Он был человеком законченным, для таких котлы заранее бронируют. – Мне не нравится предложение, потому что мы ему помогли.

– А теперь распоможем.

– Это во всех смыслах хуже. Широкие жесты назад не забирают. Ты, сразу видно, в детстве Гайдара не читала.

– Жесты, на которые он ответил свинством, – поправила Юдифь. – Заходи в гости – посмотри на то, во что превращает мою квартиру. И на него тоже, боже, какое же свинское его состояние. Он пьет, он блюет, он... оказался не научен благодарности. Лучше бы мы его и вправду оставили там, околевать на холоде. Зима бы его точно прикончила. Весной пришли бы на место мужики, нашли безумца моего. И похоронили ради бога…

– А ты мечтала, что спасешь его, и сразу превратится он в карманного прекрасного принца? Даже я, провинциальный мальчик, знаю, что так это не работает.

– Шел царевич по полю и увидел мышку. Захотел ее раздавить, а она ему сказала: «Не дави меня, я тебе еще пригожусь». Помнишь, рассказывал Хассо этот анекдот? Не дорассказал, а я финал знаю. Может, это ты меня и натолкнул? Определенно ты, – злорадствовала Юдифь.

Поднявшись, я встал рядом с Юдифью, спрятав руки в карманы куртки – так было меньше шансов, что я все же залеплю ей пару пощечин.

– У меня знакомая есть, – объяснил я. – Она с приветом. Вообще не от мира сего, контакт с реальностью раз в сутки, если сигнал проходит. Постоянно смотрит какую-то дрянь. Некрореализм называется. Может, видела?

– Я такое не смотрю.

– Причудливая штука. Взрослые мужики гримируются под мертвецов и умирают на камеру всякими тупыми способами. То на ветку дерева насадятся, то вилку в голову воткнут. Она говорит, что это «кино для мертвых». Знакомой вот с ними комфортно, в смысле с мертвыми. А с живыми не очень. И как бы так думаешь: бред бредом и лечиться надо. А с обратной перспективы – что-то в этом есть. Мертвецы не предают. Они вообще на удивление цельны в своей нравственной позиции. Лежат себе...

Юдифь не ответила. Даже не поняла, скорее всего, к чему я клонил: ее мысли были обращены в другую сторону.

– Прикинься мертвой на пару дней. Не делай ничего, не предавай никого и дыши, пожалуйста, через раз, – попросил я, усмиряя накатившую злобу. – Я хочу что-то придумать. Разрулить как-то по совести.

– Посмотри на себя, разруливальщик, – горько заметила девочка уже мне в спину, когда я зашагал куда-то примерно к остановке. – Что ты можешь вообще? Твоя задача по ходу пьесы простая – копать, где скажут.

Я не обиделся. Скорее даже раззадорился, потому что хотелось, может, впервые в жизни, совершить поступок. Спасать Хассо у меня не было никакого желания. Но почему-то показалось, что и предложенного Юдифью исхода я ему не хотел.

Нет, не так: на его судьбу мне было плевать. Просто не хотелось, чтобы латышский стрелок заклеймил себя палачом хотя бы в этой инкарнации.