Я застал тот момент, когда дед начал потихоньку угасать. Процесс этот был очень долгим и скорее духовным, нежели физическим.

Он жил один, преисполненный гордости, в огромном сталинском доме на главном проспекте нашего городка. Если ехать с окраины, то строение возникало по левую руку, подобно крейсеру «Киров». Единственное в своем роде, центровое, как столичный Дом на набережной. Оно было покрашено в песчаный цвет и блестело окнами, заключенными в раму дорических фальшколонн. Обитатели этого своеобразного ковчега были сплошь и рядом люди приличные: партийцы, герои социалистического труда, большие военные чины на пенсии. Жильцов объединяла судьба – все их достижения остались в стране, которой давно не существует.

В первые полтора десятилетия дом умудрялся выдерживать штурмы новой реальности. К нему даже навязчивая реклама не приставала, хотя все прочие соседи по проспекту уже были разукрашены билбордами с притягательными картинками: преимущественно сигарет и пива, иногда конфет. Дом стоял гол, не скрывая себя и даже выпячивая миру запыленный барельеф с серпом, молотом и пшеничными колосьями. В нулевых это уже было провокацией, неуместным фрикачеством, которое раздражало взор.

Дед занимал трехкомнатную квартиру, от которой у меня всегда захватывало дух. В первую очередь, поражали потолки – вернее, расстояние до них. Шутка ли, три с половиной метра. Дышалось в гостях у старика всегда очень свободно. Окна спальни выходили во двор, из них всегда тянуло свежим, как будто грозовым, воздухом. Кабинет же смотрел на улицу, и с подоконника я мог часами наблюдать за тем, как снуют по дорогам ликинские автобусы-«луноходы». Видать было решительно всё: и земляные отвалы, и уголок воинской части, сокрытый от ненужного внимания в дремучем лесу.

Однажды я спросил: почему меня назвали таким странным именем? Я же знал, из полных недовольства рассказов отца, что именно дед настоял на Иоакиме. Если бы не он, был бы я Ваней или, скорее, Никитой. Была тогда определенная мода на Никит – вероятно, народилась из интереса к французскому кино.

Старик не отличался многословностью, да и на проявление любви был скуп. Он вышел в коридор, заставленный книжными шкафами и вернулся с томиком стихов. Открыл на нужной странице и показал, где читать.

Читал я тогда еще очень посредственно:

– По… лицу… про-во-жу… руко-ю...

...Поздний вечер, метель замела,

Все горит свет стрелков надо мною,

Не затмить, не зашить его мглою —

Раскален горизонт добела.

– Красиво, – сказал я, будто все понял. На самом деле, не понял ничего. Но спрашивать было как-то неловко, потому что дед уже забрал книжку и отнес ее назад, поставил аккуратно между другими поэтическими сборниками. Потом мы пили чай с баранками, и он немногословно ругал меня, что во все стороны разлетаются крошки. Слушали песни с патефона: Вертинского, который тогда казался мне чудо каким инопланетным, и Магомаева. На половине «Синей вечности» звукосниматель цеплялся за какую-то шероховатость и раздавался резкий мультяшный визг – как будто Магомаеву под ноги во время записи пластинки бросилась жирная крыса.

Нежелание раскрывать сокровенную тайну трактовалось мною двояко. Может, деду было просто лень возиться с несмышленым дитём, объясняя прописные истины. Или, что больше подходило ему по натуре, он надеялся, что я сам загорюсь страстью к исследованию. Старик не ошибся: провалившись в библиотеку, я с удовольствием проглатывал революционные книжки: начиная с гайдаровского Малыша-Кибальчиша и кончая «Конармией». Это путешествие по книжной полке, почему-то справа-налево, заняло без малого семь лет. По его итогам я уже мог довольно восторженно и в красках объяснить, что имя мое – это продолжение латышского стрелка Иоакима Вацетиса. Был такой герой, вначале простой нищий крестьянин чужеродной для метрополии народности. А потом настоящий красный командир, штыками верного корпуса защищавший революцию от посягательств врага.

Так это трактовалось в обширной и идеологически безукоризненной дедовой библиотеке. В ней ничего не значилось о жестокости латышских стрелков при подавлении восстаний эсеров. Да и о том, что Вацетис в конце своей жизни был осужден, а душа его воспарила, покинув уже совсем не могучее тело, над Коммунарским расстрельным полигоном.

Листая книги, я не замечал, что дом-крейсер сдает позиции. Все чаще дорога к подъезду была усыпана пушистыми еловыми лапами – глашатаями случившейся смерти. Породистое население вымирало, на его место въезжали новые обитатели дома. Деду они не нравились, он принципиально прекратил с соседями любое общение. Время сгорало вместе с нутром Останкинской телебашни, взрывалось гексогеном в жилых домах и чеканило шаг, год к году бравурнее, Парадами Победы. Силы осажденных советских интеллигентов подходили к концу, и дед тоже начал чудить. Не пил, конечно, не скандалил, все у него происходило трагичнее. В один момент он просто отказался от поддержания своего былого образа жизни, мигом постарел на пару десятков лет и одичал.

Я молча наблюдал, как его мир сужается. Сначала до размера квартиры: он прекратил выходить во двор, где раньше мог часами читать газеты или играть в шашки, спорить обо всяком. Потом произошел третий передел границ – до одной единственной комнаты, в которой дед прожил, никуда почти не выходя, до самой кончины.

Последним рубежом своей обороны он выбрал кабинет. Здесь стоял стол с зеленым сукном – за ним дед еще силился писать никому не нужные мемуары о подвигах нашей местной партийной ячейки. Из последних сил старик волоком притащил в кабинет кровать и японский телевизор, неказисто вставший в углу на кухонном табурете. Жизненный круг замкнулся в этом помещении: во сне, бесполезном вспоминании молодости и жадном потреблении новостей.

Однажды, за пару лет до конца, я пришел к деду после школы. Весна в дом уже не пробиралась, по квартире распространялся колючий запах пыли. На корешках книг, точно припаянные к обложке светом торшера, тянулись паутинки. Высокий потолок потемнел, в углах точками проступила плесень.

– Пришел, – известил я, привычно проводя пальцами по полкам, цепляясь пальцами за шершавую обложку Шолохова и скользкую – Фурманова. – Дед, ты не спишь?

Дед сидел за столом. Сутулая спина его кренилась на восток. Я застал его в процессе нервного чтения прессы.

– Полицаи, – приговаривал он насмешливо и грозил газетному листу пальцем. – Иуды.

Я подошел ближе и заглянул через плечо. Ничего необычного я там не увидел: броский заголовок в желтых тонах. Плохо отпечатанная черно-белая фотография. Приземистый шпиль Домского собора в небе старого города. По улицам вышагивает нестройная колонна стариков в окружении полицейских.

Полицейские были, сразу видно, не наши: какие-то смешные, в светоотражающих жилетах. Ну точно школьники. А старики – в неизвестной мне военной форме. Фуражки у них были интересные: козырьки лакированные, черные с блеском, а наверху треугольные уши. Старики прятали за козырьками глаза, будто стесняясь внимания прессы.

Увидев мою заинтересованность, дед поспешил свернуть газету – ему представлялось, что на ее страницах напечатали что-то порочное.

– Надо было назвать тебя Павликом, – скрипуче произнес он, отвернувшись. – В честь Дыбенко. А я выбрал тебе плохое имя. От него веет предательством.

Кажется, в этот момент рухнул последний столп его мира. Марш легионеров у балтийской холодной воды сломил веру в непоколебимость латышских стрелков. А это, тем временем, был один из последних его идеалов: наивных, не выдержавших проверку временем, но все же драгоценных.

*

Диванная пружина распознала во мне чужака и решила обороняться – всю ночь тыкалась в бок. Уходи, мол, я не такая и одному верна. Я ругался сквозь сон, но не сдавался. Думал, все равно положенное высплю. Очнулся, как и засыпал, в сумерках. Часов восемь было. Ориентировочно.

Натянул треники Стаматина, опрометчиво оставленные на спинке стула. Они оказались по длине совсем неподходящие – подвернул несколько раз. Получились такие мешковатые бриджи. Если издалека смотреть, то чем-то похожи неуловимо на штаны средневековых ландскнехтов. Только цвет строже и полоски всего три, белые на черном. На цыпочках переместился в ванную. Полюбовался отражением, оттянул нижнее веко. Потом, удостоверившись, что жив, шмыгнул на кухню.

Дверь во вторую комнату оставалась закрытой. Захотелось прильнуть к ней и послушать: не сопит ли Лиза? А если сопит, то как? «Брось, латышский стрелок», – придержал себя. Отставить эти замашки. Лучше отправься на разграбление холодильника.

Зажег комфорку, потупил, любуясь огнем. Накрыл его сковородой. Масло сливочное – на нем вкуснее. Треснул о борт сковороды яйцо, оно вылилось и с шипением принялось схватываться. Желток почти сразу растекся. Включил телек, бездумно защелкал кнопками, старательно разыскивая что-то хотя бы примерно не мерзкое. Остановился на старом кино. Молодой Харатьян с лицом, полным придури, бежит за телегой по обшарпанным одесским дворам.

Кричит «Стой!» – и стреляет от беспомощности в воздух из нагана.

Я этим простым сюжетом очень проникся. Сел напротив, поставил сковороду перед собой – на обугленную деревянную доску. Ел прямо из нее, чтобы потом тарелку не мыть. Потом еще хлебным мякишем промакнул – и его тоже отправил жадно в рот.

Даже не заметил, как на кухню вплыла Ерголина – настолько увлекся потреблением и кино, и яичницы. Она бросила на стол мой телефон, и он пополз по клеенке вбок, настойчиво вибрируя.

– Спать не дает, – сказала она. – О него колонки трещат.

Мне хватило секунды – на Лизу полюбоваться и тут же разомлеть. Она была маленькая и заспанная. Прическа в стиле «взрыв паровозного котла». Ноги тонкие и совсем белые – точно их за всю жизнь ни разу солнце не коснулось. Футболка, опять-таки, с покемонами. Давно выцветшая. У Стаматина в машине я тоже, помнится, наклейки с этими зверушками видел.

Странное чувство. Такой она мне точно не нравилась. Неопрятный зверек, и все же весь такой открытый – потому волнующий.

Она заметила, что я пялюсь, и тут же разозлилась. Отстранилась, скрываясь за холодильником, защипала, разглаживая, прядку волос.

– Ну и вылупился.

– Не со зла. Не проснулся еще, – говорю.

– И еду воруешь.

– Я компенсирую материально. И помою после себя сковородку.

Ерголина фыркнула:

– Трубу возьми.

– А ты накинь что-нибудь. Смотреть больно.

Она ушла спиной вперед. Не хотела мне эту спину показывать.

Звонила Юдифь. Мне показалось это забавным, что женщины могут вот так невольно синхронизироваться.

– Ты там сдох, что ли? – она начала без прелюдий. – Это просто катастрофа. С большой буквы П. Ты свободен? Хочу, чтобы ты приехал.

– Он опять кого-то убил? – не скрываясь издевался я.

– Почти.

Она взяла паузу, металлически звякнула зажигалка. Выдохнула дым, наверное, держа телефон плечом.

– Я сказала ему никуда не соваться. Он не послушал. Ночью открыл окно и ушел через него в ларек. Вернулся весь в крови, и кулаки разбиты. Смеялся, потом плакал. Ты можешь себе представить, что такой человек способен вообще плакать? Это не в его натуре, явный симптом большой проблемы. Иоаким, мне надо уехать, я не могу его сторожить. Приезжай.

– Попроси кого-то другого.

– Цену себе набиваешь? Ты же знаешь – больше некому.

Лиза вернулась, набросив рубаху. Забрала сковородку из-под моего носа и бросила ее в блестящую раковину. Громко так, с вызовом. Руки заломила. Я понял, что никуда уходить не хочу.

– У меня сегодня по расписанию собственные демоны.

– То есть, не приедешь.

– Нет...

Подумал, может добавить «прости»? Нет, мне не за что извиняться, я же им не слуга и не обязан. Так, случайный пассажир. Сказал просто: «увидимся».

– Угу. Демонам привет.

Я отложил телефон подальше. Поразмыслил – перепрятал его за сахарницу, чтобы не смущал даже видом.

– Все хорошо, – обнадежил Ерголину и выдавил кислую ухмылку, уксуса будто занюхал. – Видишь: учусь отказывать людям.

– Просто интересно: а почему меня должно это волновать?

Может, потому что вчера вечером я выдал тебе все как на духу, в лицах разыграл случившееся со мной жуткое приключение? Для нее это мало значило. Но раз уж я решил сегодня быть здесь, на этой пропахшей табаком кухне, с этим телевизором, и безо всякой на то причины, то нужно давать волю своей молодой наглости.

Воду в чайник налил не из-под крана, а с фильтра. Поставил греться. Лиза села напротив. Нас разделяла непреодолимая стена из пластиковых боксов, бутылок, банок варенья, которые капитан Стаматин, вероятно, просто забыл здесь с пару лет назад.

Я предложил:

– Давай я тебя покормлю. Тем, что есть в твоем холодильнике.

– Я не завтракаю никогда, – отчужденно ответила она, ковыряя пальцем отклеившийся край обоины.

– Поэтому и дохлая такая. Один шкелет.

Мне казалось, что это шипящее слово несло в себе заряд некоего дружелюбия. И, может, даже приятной интимности, потому что я видел и шею ее, и немного ключицы. Но Лиза отреагировала в своем репертуаре.

– И так нормально.

Ладно. Не хочешь говорить – значит, не будем. Оно ведь хорошо, когда можно со смыслом помолчать и этим не тяготиться. Разлил кипяток по кружкам, безнадежно утопил чайные пакеты. Харатьян в телевизоре к тому моменту уже обзавелся не только гимназической фуражкой со звездой, но и короткой драгунской винтовкой. Глупый до героического вид подсвечивался алым фонарем под глазом.

– Муть какая-то. Переключи.

– Не командуй, – потребовал я.

Ерголина вытянула руку и щелкнула кнопку на черном борту ящика. Экран погас.

– С тобой, – констатировал я. – Легко не бывает. Будешь так себя вести – замуж никто не возьмет.

– И так нормально, – повторила Лиза мантру.

Ну ладно, ладно. Естественно, шутил: ну какая из Ерголиной жена? Она человек с приставкой «анти», все наперекор устоявшейся норме. Громко пил горячее, магнитики на холодосе разглядывал.

Печально, что Стаматина не было – страсть как хотелось посмотреть на их взаимодействие. Они же прожили вместе под одной крышей долгое время, попритерлись, научились друг друга понимать. Как они общаются? Может, ультразвуком, как мыши летучие?

– А он тебя наказывал когда-нибудь? Ну, капитан. Ставил в угол за плохие оценки?

– Нет, я всегда хорошо училась.

– Я же образно. Что, и комендантского часа не было? А спать гнал, если засидишься допоздна?

– Пару раз, наверное, было. Зачем ты спрашиваешь? – Ерголина подозрительно сощурилась. – Какое тебе дело? Что дальше спросишь: где деньги в квартире спрятаны? Отвечу сразу, денег нет, можешь не искать. Граната есть.

– Серьезно? – удивился я. – Покажи.

– В несгораемом шкафу, в коридоре. Только ты его не откроешь без ключа.

– Зачем капитану граната? Кого он собрался взрывать?

– Это не его. По всему выходит, что моя, – ответила Ерголина. Сморщила лоб на мгновение, наверное, осознавала этот факт. Потом также быстро, почти неуловимо гордо, похвасталась. – Моя личная граната. Наследная.

Понятно: папина. Он же, получается, тоже ментом был, но во времена куда более роковые. Может, на войну ездил и с собой привез. Или под машиной своей нашел. Всякое случалось: не жизнь была, а голливудский боевик.

– И ружье мое… Патроны к нему, масло, сумка…

– Хватит. Пошли-ка лучше прогуляемся, – сказал я, желая эту линию беседы оборвать. –Как тебе такой расклад? Погода хорошая, и ветра нет почти. Зайдем в кино. Или мороженого поедим.

– Не хочу. Иди один, и так что-то засиделся.

– Мне одному нельзя. Я в одиночестве себя есть начну. Тебе не кажется, что после всего произошедшего меня нельзя оставлять?

– Ты беззастенчив, – определила Ерголина. – Что пристал? Не хочу я твоей компании.

– А потерпи. У меня в городе, может, и знакомых больше нет, с кем можно побыть и отвлечься. Митавский сбежал куда-то, и даже записки не оставил. От прочих тошнит. А с тобой – вроде и нормально, пусть ты и странная немного.

«Странная», прошептала Ерголина беззвучно и руками лицо закрыла. Я испугался: не обидел ли? Тоже ведь не подарок, атмосферы не чувствую. И язык у меня, как дворовое помело, особенно в последние месяцы. Но нет, не расстроилась, а просто думала. Взвесила все, посмотрела на меня искоса, зло, но согласилась:

– Никакого кино. Не интересно мне твое кино. Поедем лучше за город. На дачу.

– Да хоть в лес, – заугрюмился я. Отказываться уже было поздно, она этого ждала. Но тащиться снова куда-то смерть как не хотелось. – Собирайся.

И она ушла, ухмыльнувшись. Забрала кружку с недопитым чаем. Сейчас вернется в комнату и горсть таблеток разом в себя забросит – это чтобы меня терпеть. Потом запьет.

Вернул на место телевизионную картинку, а там уже все закончилось. Вместе милиционеров молодой республики – геронты в дорого обставленных кабинетах, обсуждают важные штуки. Ерголина заперлась в ванной, из-за стенки неритмично полилась вода. Я включил кран на кухне и методично возил по сковородке губкой. Горячую выкрутил, чтобы напор ей сбавить. Такая вот месть.

Из дома вышли еще до одиннадцати. Я умудрился поскользнуться на наледи, чуть не упал. Лиза в мою сторону даже не посмотрела. Ехали на вокзал как бы вместе, но отстраненно. Я уже упоминал: с ней чертовски нелегко.

– Куда едем-то?

– В Юбилейный.

Я не знал, где этот Юбилейный или что это: село, поселок, выселок. СНТ?

– А дача прям твоя?

– Ну не твоя же, – отрезала Ерголина. Между строк это читалось так: хотел компании – получай.

Электропоезд на северо-восток в это время шел почти порожний: старухи, попрошайки, коммивояжеры с кипой сканвордов и трауром на челе. Лиза купила себе билет, а я понадеялся на случай и быстрые ноги. Не прогадал: кондукторы упустили рейс из внимания, отправившись на охоту в другие, более хлебные, места. Плыли, дрожа вместе с полом, параллельно старому сибирскому тракту. За стеклом брошенные особнячки, вековые и превращенные в двухэтажные дикие сады, деревенские дома, заборы с наскальной живописью аборигенов.

Когда Лиза была маленькая, думал, пейзаж был точно такой же. Что тут за десяток лет может измениться? Она еще не была такой злюкой – по крайней мере, в моем воображении. В сарафане в цветочек, потому что душное лето, едет на дачу. Смотрит, как солнце бегает по этому унылому пейзажу, но в детском воображении все не умирающее, а сказочное – чисто королевство.

Отец еще жив, опять-таки. Все в детском сознании хорошо, жизнь идет по установленным рельсам, как эта самая электричка. Я посматривал на Ерголину, пытаясь представить, как мог выглядеть ее родитель. Ну, во-первых, не сильно высокий. Но широкий, форма у него напоминает перевернутую грушу. В смысле плечи очень выдающиеся, наверняка обтянутые кожаной курткой – тогда все такие носили.

Может, от него у девчонки и волосы вьющиеся. Если так, то отец точно брился налысо: нет такой реальности, где менты в девяностых были кудрявы. Он определенно редко улыбался – только своему чаду, чтобы его подбодрить. Под курткой футболка цвета меланж – вроде и не белая, и не черная. Практичная, турецкого производства, с городского рынка.

А называла она его как? Папа? Или Папка?

– Папка, – довольно громко проговорил я. Ерголина не отреагировала. Она вообще, как отправились с перрона, окаменела. Быть может, переживала те самые воспоминания минута в минуту. Или так на нее препараты действовали, что порой голова просто отключалась. Оставалось тело, а разум уже где-то в промозглом тумане, на том берегу.

Стало одновременно и гордо, и противно. Гордо – потому что вот раньше она тут ездила с одним человеком, а теперь с другим. Со мной. Как будто я стал частью чьей-то чужой жизни, и меня тоже будут впоследствии помнить, садясь в вагон. А человек, как известно, бессмертен, пока хранятся о нем мысли.

Противно стало по той же самой причине. Такой вот парадокс.

– Юбилейный. Следующая – Раздолье, – прохрипели динамики заспанным мужским голосом. Ерголина поднялась и невозмутимо направилась к тамбуру по направлении движения. Я плелся следом. Немного угнетало, что название станции на одну далее такое позитивное и хлебосольное.

Не доехал до Раздолья.

Платформа вся была в лужах со льдинками. Электричка на прощание лязгнула дверью и уехала – должно быть, в лучшее место.

– А тут мило, – подбодрил я себя, пялясь на обвисшие провода электросети, елочное заграждение вдали и тропинку к поселку. – Часто тут бываешь?

– В последнее время не очень. Дорога плохая. Стаматин говорит, «мы тут подвеску оставим». А одной тут делать нечего.

– А вдвоем?

Ерголина грациозно спрыгнула со перронной ступеньки прямо в лужу, замызгав ботинки, ну и меня немного по штанинам окропив.

– Костер жечь, например, – перечисляла она, загибая пальцы. – Читать. Смотреть диафильмы, если электричество есть.

– Про теремок, что ли…

– Про контакторы и магнитные пускатели. Есть еще про землетрясения, внутренние воды СССР. И противопожарное оборудование на киноустановках.

– Про последнее всегда мечтал побольше узнать.

Летняя резиденция семейства Ерголиных давно нуждалась во внимании, которого хозяева более не могли ей уделить. Двухэтажный домик с рыжей мансардной крышей и кривой печной трубкой. Второй этаж деревянный. Еще пара лет, и сложится внутрь, погребая хорошие воспоминания, все еще живущие в мебели, ветоши и рухляди.

Навесной замок на калитку был сворочен вместе с проушинами, лежал полузарытым в гнилой листве. Ерголина толкнула его носком ботинка, прокляла мародеров, охочих до оставленного хлама.

– Что ж. Идем?

Я кивнул. Мы прошли по запущенной территории ко входу, минуя скелет парника и яблоню. Она отперла дверь с ржавой подковой, живущей на месте дверного глазка. Провалилась во тьму предбанника, наощупь разыскивая, где же притаились электрощитовые тумблеры. Щелкнула двумя, беспорядок коридора тут же осветился, но ненадолго. Лампочка, мигнув трижды, брызнула с хлопком.

– Ой, – только и выдала Ерголина. Поразился ее выдержке. – Паршивый знак. Пробки? Не знаю, может быть это пробки...

Нутро дома напоминало несколько лет простоявший без внимания холодильник: стылость нездоровая, с нотками тухлятины.

– Есть зажигалка?

– Надо начать носить, чтобы избегать тупых вопросов.

– Возьми у Антона. Ты же вечно у всех всё одалживаешь. Может, ты особый вампир. Одни пьют кровь, а ты питаешься соками из чужих вещей…

Ступая во мраке, Лиза вошла в кухонную зону, где были стол и печь. Еще стулья – три. Нашла спички, не скрывая отвращения открыла размякший от времени коробок.

– Мы затопим печь. В тепле темнота менее пугающая. Принеси мне бумагу из комнаты – там много. И нужны дрова. Топор в прихожей.

Я рассматривал это в качестве великого жеста доверия, разрешения в одиночестве побродить по не принадлежащей мне захламленной тесноте. В спаленке по правую руку, и без того очень небольшой, даже ступить было некуда, все место занимали две софы, кресло, чемоданы с барахлом, которое выбросить жалко, а держать дома и натыкаться каждый день – уже нестерпимо.

Значит, когда-то на одной спала Лиза. Наверное на той, что ближе к печке.

В углу наполовину прикрытом настенным ковром, высилась кипа макулатуры. По росту – почти как я. Взял папку с самого верха, открыл. Увидел красный оттиск старорежимной геральдики и убористую машинопись: «Следователь СО УВД капитан юстиции Осмолов, получив сообщение от оперативного дежурного о драке в гаражном кооперативе «Космос», прибыл в гаражный кооператив «Космос», к гаражному боксу №36. В присутствии понятых Симонова Аркадия Георгиевича, Симонова Георгия Максимовича и Попович Любови Сергеевны произведено вскрытие гаражного бокса...»

Совсем не удивился, что на милицейской даче для растопки служили старые документы, растерявшие хоть какую-то власть. Набрав кипу убийств, грабежей и таинственных исчезновений, отнес их Лизе и вышел на божий свет с топором в руке – рубить хилые кусты, оккупировавшие некогда аккуратные огороды и бруски из рассыпавшейся под навесом кладки.

Трудовая терапия действовала седативно. Брал полешку, колол ее, страдая и наслаждаясь тем, как мышцы вскрикивали. При ударе топор вело, потому что топорище на черенке сидело некрепко. Получалось, что он как будто недоволен внезапно прерванной пенсией. Потерпи, говорил я топору перед новым ударом. И он терпел. Сквозь зубцы на неровном от времени лезвии.

Ерголина вышла посмотреть, как я батрачу. Воспользовавшись моим отсутствием, она успела переодеться, чтобы не испачкать хорошую куртку. Она предстала передо мной в серой, очень великой ей шинели. Напоминала мне в таком виде еще более грустную версию Пьеро – ну, если бы он был героем булгаковского «Бега».

Еще у нее в руке было пустое ведро.

– Я на колонку.

– Отлично выглядишь, – похвалил я абсолютно искренне.

– Она теплая. Тяжелая. Все хорошо, только рукава.

– И фасон, – дополнил я. – Он немного старомоден.

– Чья бы корова, Иоаким. Чья бы корова…

И вправду: великий из меня модник. Проводил ее взглядом, отметил, что полы шинели печально волочатся, как пораженное в битве знамя варяжской страны. Обнял поленца с мохастыми боками и унес их к печи, приговаривая: «му-му-му».

Вернулась Лиза с ведром на половину полным. Я поставил его в печь. Огонек занялся, начал весело облизывать нутро. Даже стенки волнующе затрещали, давно соскучившиеся по жару.

– Помнят руки, – загордилась Лиза, грея ладони в разводах сажи. – Когда-нибудь я уеду сюда жить на постоянку. Заведу собаку: большого слюнявого кобеля, который будет бегать по участку без поводка. Назову его Битумом. Он будет таскать всякие вещи, если мне будет тяжело.

– Ты станешь сумасшедшей старухой раньше положенного.

– Пусть так, – согласилась она. – Но мне будет спокойнее. Хорошо, когда никого вокруг нет. Я могла бы тут здорово жить, в окружении вещей.

– А есть ты что будешь? – спросил я, надеясь разрушить эту красоту затворничества.

Ерголина пожала плечами:

– Подножный корм. Или случайно заблудших путников.

– Я об этому не подумал. Действительно, у тебя все схвачено.

– Это шутка, – поспешила отметить Ерголина, таинственно улыбаясь огню. – Конечно, я не буду есть людей. Я же не сумасшедшая.

«Врет», – подумал. Ей богу, парень, в этом ребенке живет что-то ведовское, смертоносное. Жизнь человека для нее идет по цене чуть больше проездного.

Может, она вообще не знает, что у жизни есть какая-то ценность. Не была научена с рождения такой малости.

– Скажи, пожалуйста: ты всегда была такой асоциальной букой? Или, может, на тебя так переходный возраст повлиял.

– Нет, подростковые изменения тут не при чем. Мне просто с вами со всеми… неинтересно?

Похоже было, что Ерголина очень старательно подбирает слово, которое наилучшим образом изобразит ее отношение к социуму. Лучше всего подходило низкое словечко «ебано», но внутренний стержень этой девчонки как будто не позволил произнести его вслух – и тем самым упасть на уровень столь неприятной ей улицы.

– А с папой было интересно? – осторожно спросил я. Существовала опасность, что Лиза воспримет это чрезвычайно враждебно и обдаст мою физиономию кипятком из подходящего на воде ведра. Обошлось – я думаю, потому что в этих стенах она становилась мягче.

– Когда как. Он был хорошим человеком – по крайней мере, так говорят те, кто его действительно знал. Стаматин утверждает, что он был самым лучшим на свете. Брешет, но делает это с уважением, это слышно по интонации. Такое не сыграть, да и актер он паршивый, – Лиза взяла кружку и зачерпнула кипятка, протянула ее мне для сугрева. На настоящий чай рассчитывать было наивно, но и это тоже было кое-что. – Папа был уверен, что все можно поправить, и скоро я привыкну к человеческому морю, перестану его сторониться. Это была обычная для взрослого глупость, но признавать ее он до самого конца не хотел.

– Я узнаю эту черту. Отец до последнего верил, что я смогу справиться с физикой в школе. Но либо дано – либо нет. Я оказался в этом вопросе клиническим кретином.

«Боже, и вправду недалекий человек. Ты только что сравнил человеческую трагедию с тройкой в дневнике. Ты безнадежен, латышский стрелок. Ты хуже всех», – пробежало в голове.

И все-таки Ерголина, кажется, поняла. Протянула мне и свою желтую, как будто золотой пылью засыпанную, кружку. Я поначалу не понял, что она хочет.

– Чин-чин, ну, – объяснила она, и мы чокнулись кипятком в знак осторожного единения. Пить его еще было нельзя, но ради снятия неловкости я немного обжег о воду верхнюю губу.

Мы некоторое время очень душевно помолчали, по очереди подкладывая в горнило щепу. Потом Ерголина невпопад спросила:

– Хочешь небо расстрелять?

– Чего? – не понял я. – Что за чекистские словечки? Тебе бы пошло что-то более юнкерское – в таком-то прикиде.

– Сейчас покажу.

Ерголина вскочила и исчезла наверху, в мансарде. Я даже не думал, что туда можно забраться, потому что почти все пространство лестницы было завалено ржавыми лопатами, граблями, прочим многообразным и убогим инструментом. Но Ерголина смогла преодолеть это препятствие на удивление ловко: ничего не уронило, не зазвучало. Только половица ее поприветствовала.

Она вернулась, пряча что-то таинственное за бортом своей шинели.

– Хотел оружие, – заявила она горда и бросила мне на колени что-то тяжелое и больше напоминающее маленькую мортирку. – Ну вот. Твоя мечта сбылась. И патроны есть, целая горсть: зеленые, красные, шумовые. Прицелишься в облако – и стреляй по нему, радуйся.

– Сигнальный, – догадался я, с интересом нажимая на кнопку, отчего ствол пистолета уходил вниз, раскрывая внутренности. – Как у моряков и полярников.

– Лягается как настоящий, если не круче. Не забоишься?

– Дурила, – захарахорился я. – Чего бояться? Салютов?

Мы вышли на крыльцо. Эдакий своеобразный орудийный расчет. Лиза подала мне патрон из коробки. Я зарядил его и выставил руку вверх, целясь в прореху, за которой совсем немного синело небо.

– Все неправильно, – сказала Ерголина. – Расставь ноги пошире. Плечо одно вперед.

– Так нормально?

– Сносно, – подбодрил она. – Взводи.

Я нащупал пальцем ребристую поверхность курка, надавил его вниз до щелчка.

– А это громко будет?

– Громче, чем ты можешь себе представить, – напугала Ерголина, показательно закрывая руками уши. – Стреляй!

Я надавил на тугой спуск сразу двумя пальцами, одним ничего не получалось. Ракетница как вскрикнула, ее подбросило вверх. От страха чуть руку не разжал, когда на ее конце вспыхнуло пламя с искрами. Огненный шар со свистом взлетел к небу, оставляя черный дымчатый след.

– Мать! – закричал я от восторга, приходящего вслед за мимолетным страхом. – Красиво! Уууух.

Ракета взлетела высоко и как будто зависла в воздухе, горя яркой химической звездой. И Лизе нравилось – она от радости даже рот открыла. Было видно ровную линию верхних зубов.

– Дай мне теперь, – потребовала она. – Тоже хочу. Сто лет этого не делала.

– Нет, – говорю настойчиво. – Еще раз, я не распробовал.

– Наглец! Ствол на базу, живо.

Не дожидаясь, пока я придумаю хлесткую реплику, Ерголина схватила ракетницу за трубу и потянула на себя, заливисто и так неожиданно рассмеявшись. Я настолько удивился этому, что даже дар речи потерял – просто смотрел и не мог поверить, что Проказа вправду умеет вот так себя вести.

И она на меня посмотрела в ответ, искренне, точно в лицо. По ошибке и слабости: человеку все-таки свойственной. Рот ее сразу сомкнулся и на нем сложилась нервозная гримаса – она как бы не знала: вскрикнуть от неожиданного озарения или бросить в меня проклятье.

– Может, так все и будет, – пробормотала она таинственно.

– Поясни.

Лиза беспардонно и против сякой техники безопасности приставила ракетницу к моему лицу. Открылся очень неприятный вид на нутро ствола, от которого еще тянет порохом и температурой.

– Бах. И все. Даже не больно, просто не успеешь почувствовать.

– Убери, – потребовал я, поворачивая голову. Теперь тепло стало щеке. – Это как минимум неприлично.

– Она же разряжена.

– И все же.

– Просто примеряю, – Ерголина опустила ракетницу. – Наверное, так оно случится, да?

Она так и не выстрелила. Унесла ракетницу назад в мансарду, погрузившись в глубокою задумчивость. Нудно было бы включить джентльмена и спросить: не я ли стал причиной ее столь резкой перемены. Глупо, я же знал ответ. Конечно, это снова про мое лицо. Или то, что после него будет.

После того мы почти сразу засобирались назад в город. Печку залили оставшейся водой, она обиделась на нас и шипела. На обратном пути я продолжал крутить в голове эпизоды, составляя из них ответы на заботящие вопросы. Я боюсь смерти? Боюсь, но почему-то не этой. И не верю в нее до конца. Что делать – не знаю. С некоторым скрипом признал, что и не хочу знать. Мне нравилось быть ежиком в реке, и плевать, куда несет она меня. На месте разберемся. Это было самое удобное суждение, особенно в текущем возрасте.

Еще думал про Ерголину. Жалел немного, но больше все-таки заботило то, как я к ней отношусь. В этом разобраться было труднее всего, и я забросил, когда электричка уже подходила к городу. Никаких полноценных выводов так и не сделал.

На вокзале, среди снующих людей, она старалась держаться ко мне поближе. Потом мы вышли на площадь с отключенным фонтаном, и поспешила отойти на почтенные четыре шага.

– Если вдруг у тебя закралась мысль провожать меня до дома, – быстро проговорила она. Наверное речь была хорошо отрепетирована. – То не стоит. Езжай к себе и выспись хорошенько. У нас скоро зачеты, но ты совсем забыл. Ты же не хочешь вылететь на первом курсе, как какой-нибудь позорник?

– А какой смысл-то учиться? Мне же все равно скоро помирать.

– Без смысла, – ответила Ерголина. – И не используй такие слова. Мне сегодня, кстати, было весело.

– Не врешь?

– Вот тебе крест.

Ерголина совершенно серьезно нарисовала пальчиком на груди символ распятия, доказывая, что в ее слова не закралось лукавства. На том мы распрощались, без объятий, и даже без сухого, явно лишнего в данной ситуации «пока».