В ту ночь водителем при Варлючеше оказался Петя Аргунов — забавный, покладистый парень с выдающейся внешностью то ли ордынского хана, то ли хитровского злодея. Как Петю звали на самом деле — поди разбери. Приехал он издалека, из чудного края, где младенцев нарекают именами гор и рек. Выглядел соответствующе: горно, речно, природно. Еще в семилетнем возрасте познакомился с такой необходимой в его местах вещью, как охотничье ружье. А вот в грамоте, чтении и писании, решении уравнений и даже русском языке, не было никакой нужды, так что Петя изъяснялся односложно, документы ни у кого из рук не принимал (какая ему от них польза?). Если было нужно расписаться о получении пайка или обмундирования, то ставил в положенном месте крестик. Или, в условиях игривого настроения, рисовал известный в его народе символ, схематичного коня. Глазу оная закорючка напоминала дымковскую игрушку в анфас. Или силуэт фигуристой, к тому же абсолютно нагой, девушки.

Благодаря охотничьих инстинктам и хищному дальномеру — не зря на все соревнования по стрельбе посылали именно его — Петя первым приметил появившуюся из угла троицу. Обнявши рулевое колесо, он подсобрался, поправил сползшую на лоб фуражку, и объявил:

— Товарищ Варлючеш, учуутал. Идет. Идут.

Поправился и смущенно заулыбался. Голос у Пети был раскатистый и будил лучше любой рынды. Варлючеш, разморенный июльской ночью, дернулся и сел, моргая.

— Где?

— Тама, — водитель тыкнул пальцем в лобовое стекло, словно не указывал направление, а давил мошку. И правда, со стороны улицы Дзержинского приближалась троица нечетко различимых во тьме силуэтов: толстый, тонкий и с винтовкой.

— Может, не наши клиенты? — предположил Варлючеш без особой надежды. Ему, признаться, нравилось текущее положение дел: уж два часа сидели в авто, припаркованном по правой стороне улицы Дзержинского, курили и иногда проваливались в забытье, одуревшие от пахнущего цветами столичного воздуха. Ехать уже никуда не хотелось. — Сказали одного доставить. А тут в три раза больше.

— Не, — констатировал Петя, поворачивая ключ зажигания. Спереди, где у авто располагается решетчатое моторное рыло, послышалось уставшее чихание. В коротком отрицании иноземного водителя, столь скудно владеющего искусством риторики, по одной только интонации читалось уничижительное сообщение. «Товарищ Варлючеш, отставьте эти детские мечтания. Сами же видите, товарищ с винтовкой — конвоир, и ему выпала обязанность передать нам арестованных. Иначе откуда ему появиться в такой поздний час, в центре Москвы, да еще и в компании двух невразумительных типов, явно маргинального, контрреволюционного вида? Очевидно, это самые что ни на есть наши клиенты. Да, их поболе, чем было оговорено, но, во-первых, время непростое: враг не дремлет. Во-вторых, не стоит сбрасывать со счетом банальную ошибку в делопроизводстве. Потерялась бумага на человечка, дело житейское. Что же теперь, из-за бюрократических препон не исполнять свой служебный долг?»

Спорить с вываленными на божий свет аргументами, не артикулированными, и все же очевидными, Варлючеш не посмел. Он застегнул верхнюю пуговицу гимнастерки, столь эстетично подчеркнутую петлицами с рубиновыми «кубарями», поправил переброшенный через грудь ремень портупеи и вышел из авто. Открыл дверь на пассажирские места, как бы приглашая «клиентов» занять места позади. Согласно выдаваемым Конторой билетам.

Конвоир — мужичок среднего возраста, с таким светлыми и наивным лицом костромского землепашца, — отсалютовал, и винтовка за его плечом призывно брякнула. Он виновато протянул бумаги. Ворлючеш послюнявил химический карандашик, чтобы прямо тут, на капоте, расквитаться со всеми формальностями.

— Только это... Оказия, товарищ младлет. Сказали, передать вот этих двоих. Значится, субчиков. А акт у меня... — конвоир нервно сглотнул. — Почему-то только на одного. Может, у вас есть какая-никакая бумажка?

— Ничего у меня нет, — устало пробормотал Ворлючеш, перелистывая желтоватую папиросную бумагу. Акты приема-передачи физического тела, заключение суда, фотографии и незаполненный бланк. Его предстояло расписать уже после исполнения всех процедур.

Но тут один из арестованных — тот, что повыше, в галифе и старом мышином тренче, призывно поднял руку.

— Простите, товарищи. Не переживайте зря, все совершенно нормально. Мои документы со мной. Вот, пожалуйста. В целости и сохранности, к тому же, они, прошу заметить, куда менее измяты.

Это был, конечно, номер. Арестованный извлек из тренча аккуратно свернутые в трубочку листы, перевязанные тесемкой, на манер древнего свитка, и протянул их Ворлючешу. Как будто это — чистой воды норма. «Какая странная, больная ночь», — подумал младлет. «Приговоренные сами носят свои приговоры».

— Благодарю.

— Не стоит, — праздно проговорил долговязый арестант, растирая запястья. — Я просто подумал, что у меня будет сохраннее. С самого детства не доверяю бухгалтерии и всякого рода учетным столам. Там вечно творится неразбериха. А в сегодняшнем деле, товарищи, никаких накладок быть не должно. Правильно я говорю?

— Именно так, Яков Иванович, — ответил Ворлючеш, вглядевшись в документы, где значились и ФИО, и год рождения, и даже рост-вес странного «клиента». — Сегодня для вас, можно сказать, сакральный день. Удивлен, обрадован вашей сознательности. Приятно иметь дело с людьми, которые содействуют органам. Как там в песне поется: «разведка наша — весь народ»?

— Весь-весь. Враг не пройдет границы. Давайте же отпустим этого молодого человека восвояси, посмотрите, он же спит на ходу. Ступайте, голубчик, добрых вам снов. Дальше мы справимся сами.

Конвоир взглянул с мольбой. Ворлючеш кивнул. Мужичок, соль земли, вновь энергично козырнув и даже старорежимно щелкнув каблуками, поспешил удалиться.

— Садитесь в авто, будьте добры, — попросил Ворлючеш. Путь им предстоял неблизкий, да и разобраться со всем хотелось как-нибудь поскорее. Мечталось после этого отправиться домой и растворится в кровати, не снимая сапогов. Но вряд ли этому суждено было бы сбыться.

— Только после вас, Иоаким Иоакимович, — Яков Иванович галантно пропустил перед собой второго заключенного, не демонстрировавшего такого же энтузиазма. Это был невысокий, совершенно круглый толстяк без шеи. Почти что абсолютно лысая голова его (не считая редких, подсвеченный фарами авто волосков на макушке) крепилась непосредственно к туловищу, точно у снеговика. При движении он болезненно вздыхал, мучимый одышкой. Они погрузились в авто, захлопнули двери. Яков Иванович тут же принялся дружелюбно знакомиться с Петей, спрашивать, откуда такой экзотичный хлопец взялся здесь, в Москве? Водитель смущенно кивал, из вежливости демонстрируя пассажирам выступающие вперед клыки. Ворлючеш напряженно курил папиросу марки «Гром», чувствую во рту вкус табака и плохой бумаги.

— В общем, так. Иоаким Иоакимович Вацетис, довожу до вашего сведения, что Военная коллегия Верховного совета Союза Советских Социалистических Республик вчера, 28 июля, приняв во внимание материалы уголовного дела, признательные показания ваши и ваших сообщников, постановила признать вас виновным в совершении преступления, предусмотренного пятьдесят восьмой статьей Уголовного кодекса Российской Социалистической Федеративной Советской Республики. В связи с этим комиссия назначила вам наказание в виде высшей меры социальной защиты. Приговор окончательный, не подлежит обжалованию и будет приведен в исполнение в ближайшие сроки. У вас есть какие-то вопросы в связи с этим?

— Как у вас здорово получается, — восхитился Яков Иванович. — Ни единой запинки. Должно быть, вам приходится часто произносить этот набор слов. Могу поспорить, они очищают разум круче пранава мантры.

— А вашу «мантру», гражданин, я зачитаю с листа, так как о ней не осведомлен. Но что-то мне подсказывает, что она будет примерно такой же.

— Не утруждайтесь. Она точь-в-точь, как у Иоакима Иоакимовича. Статья та же, та же мера. Контрреволюционное объединение другое, правда, но это не имеет принципиального значения. Прошу прощения, но раз уж мы уже официально почти что мертвецы, не угостите нас папиросами?

Ворлючеш бросил на заднее сиденье пачку и коробок спичек. Подал знак Пете, и они, наконец, поехали. Черный автомобиль выкатился на Театральный и устремился, шурша шинами, в сторону Кремля, чтобы позже выехать на набережную и дальше за город по маршруту с самым шикарным, умиротворяющим видом. Младлету нравилась советская столица, он смотрел на нее во все глаза, ощупывая зрением фонари и провода троллейбуса, портики с фронтонами, далекие оттиски церквушек и упраздненных монастырей. Город в данный час населяли лишь постовые милиционеры в белоснежной форме, да редкие сограждане, бредущие по тротуарам вразвалку — по своим, малопонятным, но вряд ли уж сильно таинственным делам.

Смертники позади курили, будто бы даже с вдумчивым удовольствием, и тоже пространно смотрели в окна, каждый в свое. Поэтому Вацетису посчастливилось видеть свет красных звезд, а Якову Ивановичу Маклакову (такая у него была фамилия) — ионическое и коринфское богатство Пашкова дома. «Этому городу посвятят много красивых песен», — причитал долговязый оптимист. Выходило, что единственное, что расстраивало его в своей судьбе — невозможность их услышать.

— Товарищ Ворлючеш, — обратился Маклаков к младлету, и тот вздрогнул. Когда он успел представиться? — Скажите пожалуйста, а какой нынче репертуар в «Пегасе»?

— Нет больше такого электротеатра. При вашей власти был «Пегас». Сейчас там «Москва», первостатейное народное развлечение. Важнейшее из искусств. Показывают «Волгу-Волгу» и «Счастливый случай». Очень интересное кино о летчиках, смотрел уже два раза. И хоть знаю, чем все кончилось — все равно цепляет.

— А вы наш человек, — одобрительно кивнул Маклаков. — Приятно беседовать с тем, кому не чужд интерес к синематографу. Знаете, а ведь я в прошлой жизни был в «Пегасе», то есть в нынешней «Москве», постоянным гостем. Я работал там с самого основания в тринадцатом году. Помните ли вы открытие «Пегаса»? Судя по возрасту, вы могли ходить в него совсем мальчишкой.

— В тот момент я пребывал в другом городе и синематографов не видел. Только слышал об их существовании.

— Точно. Ворлючеш... Ваш псевдоним должен был навести меня на мысль, что вы прибыли сюда из Петрограда. Трест Воронина, Лютша и Чешера был славен своим ситцем. Хотя я и не одобряю детский труд в любом проявлении, но признаю — только женщины и дети обладают теми руками, которые могут создать самую лучшую ткань.

Неизвестно, от чего у Ворлючеша похолодела в тот момент спина. Поражала демоническая догадливость Маклакова, так обыденно раскусившего корни обновленной фамилии. Навевали ужас воспоминания о годах жизни в стенах треста, регулярный шум станков, крик жестокого надзирателя Броймана, командовавшего беспризорной шпаной, прибившейся к хозяйству в поисках ночлега и хлеба. «Я из Ревеля», — только и мог пробубнить Ворлючеш, но прозвучало это столь неуверенно, что не смогло бы убедить даже кромешного идиота.

— В Петрограде были отличные синема, — продолжал Яков Иванович, как ни в чем ни бывало. — Но, простите уж за прямоту, с «Пегасом» не сравнить. Ах, какое это было роскошное место. Помню, будто вчера. Август тринадцатого, мы открывали «Пегас» показом «Страшной мести», мистерии на гоголевские сюжеты. Пришло много народу. Дамы с прическами модного тогда стиля «Гарсон»: это когда волосы уложены волной. Господа во фраках. Шампанского было много до нестерпимости. У меня в тот день была особенная задача: смонтировать в кратчайшие сроки фильм об открытии «Пегаса». Это был невероятно удачный salut под конец дня. Гостей электротеатра снимали камеры, когда они заходили в зал. А уже под конец сеанса у меня был готов документальный сюжет об открытии — и сидевшие в «Пегасе» гости смогли увидеть на экране самих себя полуторачасовой давности! Это был восторг. И, конечно, мое очевидное достижение — никто прежде не выпускал фильму, пускай и неигровую, в столь короткие сроки.

— И как же так вышло, что вы, сударь, из человека кинематографа переквалифицировались в контрреволюционера?

— «Зло, излучённое тобой, к тебе вернется непременно», — парировал Маклаков, прежде чем затушить папиросный огарок прямо об язык, на манер одесских биндюжников.

Тут неожиданно для всех в беседу ворвался Вацетис, до того затравленно глазевший на новостройки приближавшегося, как океанская армада, рабочего городка. Ворлючеш, конечно, знал, что вверенный ему арестант — латыш. Что он никогда не пытался перековать в себе это латгальское нутро. Но за многие лета проживания в Советской России даже африканские мавры и дальневосточные водители Пети научились бы говорить по-русски. А Вацетис, даром, что целый командарм, герой Революции, орденоносец и профессор академии, продолжал произносить слова, как это делают пьяницы: булькающим, заторможенным голосом. Он звучал, как испорченная пластинка, приводимая в движение уставшей патефонной пружиной.

— Не воспринимайте сказанное этим человеком слишком серьезно, — посоветовал Вацетис. — У него не все в порядке с головой. Много били по этой самой голове. Ботинками, табуретами. Это была такая забава у товарищей надзирателей спецтюрьмы: мучить старика. Он на самом деле никакой не киношник, и в Москве до того ни разу не был. Но его так страшно лупили, что в больном сознании произошло изобретение другой личности. На деле он просто belyachok. Возвращенец. Приехал в страну из Танну-Тувы, а до того, скорее всего, маялся в Харбине.

«Если из Харбина, то наверняка фашист», — уверился Ворлючеш. Там таких родзаевцев больше, чем вшей в купеческой шубе. А значит, никакой жалости к этому старику быть не могло и в помине: пусть и битый, и даже дурной. С другой стороны, пропадает наверняка ценный научный материал: не было ли правильнее этого Маклакова тогда обезглавить, а мозг отдать в специализированный институт? Правда от самой мысли, что колба с фашистским веществом будет находиться в одном здании с мозгом Ленина и Бехтерева, Ворлючешу поплохело. Нет. Все-таки нет... Все делается правильно.

Москва заканчивалась. Дома теряли этажи и кирпичи, превращались в покосившиеся избы. Скоро и их не стало, и юго-западную дорогу охватил лес. Ехали плавно и, может, даже торжественно. Подвеска авто уверенно отрабатывала колдобины, а Петя Аргунов, напевал себе под нос что-то иноземное. Убаюкивающее.

— Не проспи поворот, — приказал Варлючеш.

— Не, — в том смысле, что «обижаете, товарищ младлет. Я эту дорогу знаю наизусть, и даже если ослепну — все равно приведу вас точно к цели». На часах с серпом и молотом, тем временем, стрелка уныло клонилась к четырем утра. Тоже засыпала, вместе с Варлючешем. Он клюнул носом раз или два, попытался собраться, и все же провалился в какую-то чудь с психоакустическими иллюзиями. Слышались ему назойливые и ритмичные стуки ткацкого станка, свист снарядов над окопами балтийцев под Рогачёвым — и понесла же нелегкая морских людей вгрызаться в белорусскую землю. А еще мотивы польского танго и недавний шлягер Утесова про прекрасную маркизу и околевшую лошадь. За спиной Ворлючеша, словно настроившись на ту же волну и перехватывая сигналы, Маклаков интеллигентно тихо, чтобы не разбудить товарища младлета, процитировал:

— Всё хорошо, прекрасная маркиза,

Дела идут и жизнь легка,

Ни одного печального сюрприза,

За исключением пустяка...

Конечно же пустяк... Как иначе это назвать? Не найдется иного, более емкого слова. Когда они приехали на место, водитель разбудил своего начальника, осторожно потрепав по плечу. В свете фар уже был виден выкрашенный малахитовой краской забор, как у какого-нибудь пансионата, и часовой, проверивший у всех документы.

— По дороге прямо, до упора. Затем вправо, до столба. Там уже все готово, — отрапортовал он, косясь на пассажиров с заднего сиденья. Ему было привычнее, что «клиентов» привозят грузовыми машинами и помногу. А тут — всего-то два. Да еще и с комфортом, как персидских шахов.

— Кроме нас кто на объекте?

— Санитарная команда, — имелась ввиду, однако не медицина, а похоронщики. Те, кто обеспечивают полигону стерильность и не допускают распространения на нем всяческих зараз. — Спит, товарищ младший лейтенант. Время не сильно рабочее. Я сейчас позвоню разбужу.

— Не трудитесь, — устало сказал Ворлючеш. — Завтра поутру придут и закопают.

Машина, что большая черная крыса, прошмыгнула под поднявшимся шлагбаумом, и въехала на полигон. Тут было весьма уютно: пели птицы, деревья не имели пугающих очертаний. Ровные холмики, тянувшиеся вдоль дороги, напоминали Ворлючешу полосу препятствий для «Веселых стартов». Он попросил Петю остановить на развилке и ждать здесь, пока дело не будет сделано.

— Граждане осужденные, — приказал Ворлючеш, доставая из кобуры маленький пистолетик, больше напоминавший дамский пугач. — Сейчас вы выходите из машины и идете вот по той тропинке. Руки за спину. И легким шагом.

— Прощайте, Петр, — напоследок сказал Яков Иванович водителю. И Петя снова улыбнулся ему, пораженный таким дружелюбием. — Спасибо вам за комфортное вождение. Вы прирожденный шофер. Мой вам совет: учите японский язык. Вам он очень пригодится в скором времени. К тому же, он весьма красив.

Вацетис покинул авто молча, если не считать все тех же старческих охов и ахов. Приговоренные двинулись в указанном направлении, а Ворлючеш за ними, держа пистолет у пояса. Полигон был, не сказать иначе, огромен. Вскоре даже не стало слышно шума далекого двигателя. Только соловьи пели, да стрекотали сверчки.

— Вот хорошая могилка, — указал Маклаков на вырытый с вечера ров. — Свежая, как по мне шитая. Пожалуй, я хотел бы лежать здесь. Это возможно, товарищ Ворлючеш?

— Да, неплохая. Вставайте на край.

— Лицом к вам или все-таки туда?

— Вставайте так, как будет лучше вам, — процедил Ворлючеш. Ему уж точно не было никакой разницы, куда прилетит пуля. Лицо, затылок. Голова, живот...

Они и встали, толстый и тонкий, и смотрели на Ворлючеша, как грустные щенки. Когда младлет вскинул пистолет, Вацетис тут же зажмурился. А Маклаков не дрогнул и мускулом. И тогда Ворлючеш надавил на спусковой крючок — неприятно хлопнуло, и на лбу старика, пришедшего откуда-то из Харбина, расцвела красная роза. Голова неестественно дернулась назад. Он рухнул вниз, скрывшись за земляным отвалом.

Не обращая внимания на второго осужденного, застывшего в совершенном окоченении — словно скульптура в Летнем саду — Ворлючеш спрыгнул в яму, приземлившись убитому на грудь. Согнулся, приложил пальцы к его шее, проверяя пульс.

— Готов, — огласил он, убирая пистолет и выбираясь из ямы. — Иоаким Иоакимович, товарищ командарм, нам надо уходить. И быстро.

Вацетис приоткрыл правый глаз, отчего на его круглой и весьма неприятной физиономии появилась недоуменная гримаса. То есть как? Зачем? Куда?

— Простите за это зрелище. Я был проинформирован, что вы будете один. Этот человек спутал планы. Меня послал Ширвиндт, вас старый знакомый. Помните его?

— П-помню...

— Мы спасаем вас, товарищ Вацетис. От беззакония спасаем, — объявил Ворлючеш в меру праздничным голосом, чтобы до ошарашенного командарма дошел смысл произошедшего. — В органах творится что-то неправильное. Героев бросают в молотилку. Вероятно, в высших эшелонах кроется вредоносная ячейка. Русские солидаристы. Или, быть может, «Русская правда», больше же некому. Мы спрячем вас, пока все не утихнет, пока не разберутся. Думаю, это случится уже довольно скоро. И тогда вы сможете вернуться к прежней жизни.

— Солидаристы... — повторил Вацетис, все еще не осознавший, какое счастья свалилось ему на голову.

— Сейчас вы должны мне помочь. Там поодаль, в сорока шагах, товарищи должны были припрятать со вчера свежий труп. Вашей, скажем так, телесной конституции. Одному мне будет очень трудно его притащить, поэтому следует объединить силы.

— А что потом?

— Отвезем вас на квартиру. Справим документы и переправим вглубь страны. Есть такие места, в которых никто не станет искать. Уверяю, это ненадолго. Полгода, может чуть больше.

Вацетис повернулся лицом к яме, в которой отныне покоился его менее удачливый коллега.

— Удивительно. Так недолго и в Бога поверить. Или, может, в Диавола.

— Все верно, — подтвердил Ворлючеш, сгоравший от нетерпения. Ему хотелось уже исполнить наказ начальника, вернуться домой. Уснуть. Забыть и никогда не вспомнить этот день. — Можете считать это чудом.

— Не это чудо. Этот несчастный muļķis. Битый ногами идиот. Он, выходит, был Мирддин Виллт нашего времени. Когда мы встретились сегодня вечером, он сказал мне: «не бойтесь, латышский стрелок. Сегодня вы не умрете. Но то, что будет после сегодня, жизнью тоже не назовешь»... Хотел бы списать это бред, но какие яркие предзнаменования...

— Вы не собираетесь мне помогать, верно?

— Нет-нет, — встрепенулся Вацетис. — Я стар и болен, но вместе мы сдюжим дотащить труп. Конечно, дотащим. Он займет мое место, а я обману смерть.

— Тогда поторапливаемся, командарм. Уже слишком светло. И вам придется поменяться с трупом одеждами, для натуральности. Его лицо так обезображено выстрелом, что этого будет вполне достаточно.

— «То, что будет после смерти, не имеет значения, а сколько ещё долгих дней у того, кто умеет жить», — безрадостно озвучил Иоаким Вацетис, сходя назад на тропинку. — Это, кстати, тоже сказал тот господин, которого вы только что застрелили.

*

Часы в четвертом утра, что было очень нетактично, позвонил Митавский.

— Мне нужно уехать, латышский стрелок, — объяснил он сразу, без привычных своих шуточек и витиеватостей. — Возможно, надолго. А там глядишь, и насовсем.

Все же не смог он пересилить себя: в конце объявления сделал глубокий и драматичный вздох.

Я никогда не спрашивал у Леши, чем занимается его отец, да и все славное семейство. Получил об этом ровно столько информации, сколько было положено: что он вроде бы важная шишка, и у него есть бизнес. И на высоком уровне, где-то в гордуме, у него свои интересы. В общем, нормальная, совершенно человеческая история — просто заигравшая в свете последних событий новыми полутонами.

— Прискорбно, — ответил я без энтузиазма.

Вообще, я был в этот момент занят очень увлекательным делом: художествами. Митавский отвлек меня от спонтанного арт-проекта по росписи денежных знаков. По всему столу уже лежали пятитысячные купюры, испорченные карандашной графикой. Пришлось вспомнить лучшие акты вандализма из школьных учебников, в итоге небо над рыжим Хабаровском было покрыто спиралями и разнообразными геометрическими фигурами. А на утесе, под присмотром строгого Муравьева-Амурского, бродили схематичные звери: дикие кошки, ящеры — что-то среднее между динозаврами и мопсами (места было мало, приходилось тварей спрессовывать) — волшебные создания о семи лапах не до конца обдуманного происхождения.

Ко всему прочему, у меня страшно болела голова. Я все ждал, когда же давление в черепушке станет достаточным, чтобы выскочил с положенному ему места левый глаз, и повис на мясной нитке, как шарик-раскидайка. Но он сидел в пазах плотно, мучения продолжались.

— Ты жесток. А я в аэропорту. Через шесть часов буду во Владивостоке, прикинь? И оттуда — дальше. Зимой, знаешь ли, здорово спрятаться на юге. Дешевое пойло, вкусная еда. Много диких обезьян и скутеры. А еще, — Митавский хихикнул. — Обезьян на скутерах. Ио, слушай, я оставил ключи от квартиры консьержу. И описал тебя во всех красках. Сказал, придет парень в обносках и с осоловелым взглядом, не ошибетесь. В общем, заходи в гости, если вдруг прижмет. Там остались некоторые вещи, которые тебе могут подойти. Умоляю, забери их и прекращай ходить как нищуган. Это неуважение и к себе, и к окружающим.

Он замолк. Где-то вдали послышался механический женский голос, призывавший поспешить на посадку.

— Неохота никуда. Ни в туризм, ни в эмиграцию, ни в пизду, ни в Красную армию. Хочется пиво пить в трамвае, по дороге в институт. Вот это, скажу я вам, реальный гранж.

— Пришли открытку с роскошным видом. И магнитик. Бандеролью.

— У тебя что, холодильник что ли есть, что бы магнитики крепить?

— Но лоб повешу, — заявил я, вставая со стула. От нежданного перепада высот на мгновение померк свет настольной дампы, да еще и заныло где-то в том месте, где череп прикручен к позвоночному столбу. — Будем живы. Вернешься — набери, — и положил трубку, не дав разговору превратиться в часовую полемику ни о чем.

Просто и говорить особо было не о чем, и артикулировать свои мысли я приличным образом не мог: что не скажешь Леше, то прозвучит как чепуха. Излишне пафосная, к тому же. Можно было поблагодарить его, что ли? «Спасибо, Алексей, за то, что верным товарищем был, жизни учил, хлебом делился». Глупо это, как-то шаблонно, еще и отдает советскими фильмами про правильную дружбу. А у нас дружба, если уж препарировать это явление поэпизодно, выходила неправильная, скорее даже не дружба, а так — приятельство. И от исчезновения Митавского я никаких особенных чувств не испытывал.

С другой стороны, прямо говорить ему, чтобы катился он на юга, что колбаса из пословицы и не засорял эфир, также посчитал неправильным. Зачем портить человеку настроение? Да и себе тоже, потому что злые слова обижают не только того, кому адресованы, но и мудака, который не удержал их в своем беспардонном рту. Прости, Митавский, если обидел чем, но не то ты выбрал время. Вообще не то. У меня вон и деньга не дораскрашена, и за анальгином надо бы сходить — иначе к утру научусь по стенам ползать. В студгородке был аптечный пункт, но работал он по неочевидному режиму, будто прикрепленный к нему провизор маялся маниакально-депрессивными амплитудами. Иногда дверь в аптеку закрывалась к семи вечера. Иногда, намного реже — не закрывалась вообще, и аптека работала денно-нощно, снабжая студенчество простыми радостями вроде аспирина, витаминов и сиропов от кашля. Последние вызывали у юных бронхитников разочарование, потому что были не теми, какими нужно (что бы это ни значило).

Однажды на аптечке повисла табличка «обед», которую не снимали неделю. Полагаю, в тот момент провизор убрался супом и мамкиными котлетами на годы вперед. Это я к тому, что рассчитывать на быструю прогулку не приходилось — с высокой долей вероятности путь мой лежал за пределы кампуса, на автозаправку. Там тоже была аптека, но гораздо приличнее. Пути — полчаса, если не зевать. А чтобы не мерзнуть в одиссее, натянул вторую пару носков, колючих и вырабатывающих ток, если их растереть. И уродливый толстый свитер с толстенным горлом. У нас в провинции эту форму одежды любовно называли «Мишкой».

Зима подобралась к городу по-партизански лихо, застала врасплох. Я быстро привык к тонкой снежной простыне на асфальте, к тому, что стены домов причудливо индевеют, а нос постоянно мокрый: текло из него, как с плохо закрученного крана. Энтузиазму прибавляло лишь скорое приближение Нового года, за которым, давно известно, следует только хорошее. Потому что надежды обновляются, и снова есть, во что верить.

Покинув теплую комнату, стылый лифт и проходную, всю в нанесенной ботинками жильцов грязно-бурой каше, я устремился к студенческой аптечке. Она не подвела ожиданий — в том смысле, что была не просто закрыта, а закрыта капитально, на навесной замок. Развернулся, и побрел, вжав голову, в сторону остановки, а затем вперед-вперед, на восток очарованным странником. Из окна ближайшего студкорпуса звучала гитара в дворовом стиле: в смысле, «блатным боем». И репертуар был у нее соответствующий, про Ванинский порт, да про далекие кичманы. Потом правда, когда отошел, вечеринка мне сразу разонравилась, потому что оказалась эклектичной: кто-то из приглашенных на ночное бдение девочек нестройно запел про то, что Блок — плох. И лучше читать что-нибудь другое. Например, про «сладостную пену обманчивой хвалы».

Удаляясь от музыки, все отчетливее слышался другой звук — звериной возни. Студенческий кампус привлекал не только людей, но и неподдающееся счету количество животных. Кошки и крысы, тараканы и пауки были обязательным атрибутом локальной фауны с четко выстроенной иерархией в пищевой цепочке. Кто-то кого-то точно в этом списке жрал, но человека этой слабо волновало. Другое дело — собаки. Их в округе тоже было до неприличия много. Хуже всего было то, что они собирались в стайки и курсировали вокруг мест человеческого скопления, точно уличные банды. Осенью собаки были пугливые и не слишком агрессивные: максимум, могли облаять. Я постоянно видел наших меньших братьев, копошившихся у помойки в поисках вчерашнего ужина. Среди бандитов у меня даже были несколько любимчиков, выглядящих особенно потешно: точно природа решила смешать в одном флаконе несколько пород. Получались коротколапые, с печальными мордами создания, у которых язык не помещался в пастях и болтался, точно непроглоченный ломтик вестфальской ветчины. Цвет у языков был какой-то совсем нечеловеческий: должно быть, от постоянного пребывания снаружи они заветривались, покрываясь мраморным налетом. Наверное, чем-то болели.

Зимой собачки-побирушки, видимо, смелели от холода. Стая разрослась до десяти голов и заметно обнаглела, подходя ближе к тропинкам и дорожкам. Может, караулила одиноко бредущие фигуры студентов, возвращавшиеся с последних пар или подработок? До нападений пока что не доходило, но так и холода еще не вдарили всерьез. Начинали подкрадываться мысли о том, что скоро произойдет первый конфликт в доисторическом стиле, так что неплохо заготовить копья с костяными наконечниками. Звериная свара расположилась за углом, у двух монструозных зеленых контейнеров с мусором — источника всех необходимых им благ, витаминов и эпидемий. Возбужденные звери стояли неким подобием свиньи, как тевтоны, скалили зубы и иногда негромко лаяли. Хотя нет, лаял один кабель — на вид, самый приличный и здоровый. Остальные смотрели, чем все кончится.

В конфронтации с вожаком находилась фигура в черной распахнутой куртке: довольно большая добыча, тут целая рот псов-воинов не справится. Поэтому, быть может, и не нападали, и голос лишний раз не повышали. Оценивали риски. Я невольно засмотрелся на эту картину, особенно как мужик в черном вздымает руки, становясь еще больше и страшнее. В правой руке у него еще и был целлофановый пакет из круглосутки. Не объемный, но увесистый, тянущийся к земле.

— Прочь, суки! — громыхала тень, и, для верности, звенела пакетом. В столь поздний час в нем, ожидаемо, притаились склянки, а не какая-нибудь картошка. И я, конечно, этот голос узнал. Закатил глаза, потому что ничего хорошего от случайных встреч с Будановым ни разу не получал. Это игра с заранее известным проигрышем.

Как он тут оказался — не очень понятно. Наверное, жил: на окраине студгородка был аспирантский корпус, во всех смыслах передающий дух конструктивизма. В смысле, безликий и очень запущенный, с узкими, точно глаза невыспавшегося, окошками. Не припомню, чтобы в них когда-то горел свет.

— Злодеи! — не унимался Буданов. Он, как медведь-шатун, сделал пару тяжелых шагов навстречу псовой банде и снова загремел своими стеклянными снарядами. — Канайте!

Мне показалось, что сейчас-то и начнется самое интересное, потому как главная псина, псина-главарь, псина-сотник этого маргинального сообщества, встала в некое подобие боевой стойки и готовилась к прыжку. Вот сейчас она оттолкнется своими задними сильными лапами от запорошенного снегом асфальта, с примесью банановой кожуры и пакетов из-под хлеба, и полетит рвать Буданову артерии. А он, может быть, совершит невозможное для его комплекции геройство, и выставит вперед ногу — чисто как Жан-Клод Ван Дамм в «Кровавом спорте» — отправит собачку в глубокий нокаут по закону добра и красоты. Посмотрел бы на это с большим интересом. Но собачий мозг оказался не таким уж протухшим и яростным. Оценив свои силы, зверь не подался вперед, а наоборот, поплелся, прижимая пузо к земле, назад. Больше не рычал. И все остальные бандиты тоже занервничали, и двинулись от Буданова. Сначала осторожно, затем вприпрыжку, за угол здания студстоловой, где что-то, может, для них вынесли вечером сердобольные тетки в голубых небесных фартуках. Собакам они должны видеться ангелами, спускающимися с небес с божьими тормозками.

А Буданов, опустив лапища и снова громко звякнув нутром пакета, присел на корточки, превратившись в черный-пречерный угольный сугроб. И что-то рассматривал. Я подошел к нему со спины, нарочито громко топая ботинками — чтобы не застать врасплох и не отхватить-таки по инерции. Мужик повернул голову, измерил меня и признал за знакомого. Спросил:

— Не спится?

Он был примерно на той стадии, которую можно назвать пограничной: еще пара рюмок, и точно уйдет в разнос. Очевидно, стремился продолжать, а пока сохранял и относительную понятность речи, и, что особенно приятно, светлый ум.

— Стрелять их надо бы, — посетовал Буданов, не дождавшись от меня ответа. — Кровь попробовали шавки, скоро будут человечинкой интересоваться.

Я оказался достаточно близко, чтобы заглянуть Буданову за плечо. Он склонился в задумчивости у яркого-рыжего пятна. Вначале я даже не смог его идентифицировать. Лежал, припорошенный снежком, кот. Лапы вытянулись струнами, плешивый бок раскрыт, от него поднимался в воздух пар — как от листвы в ноябре. Морда кошачья оказалась совершенно неживой, застывшие янтарные глазки видели бесконечность.

— Я его раньше кормил.

А потом перестал. Как-то забыл. И Тишина кормила. Но тоже как-то забросила, в связи с обстоятельствами. Что же выходит, и пошел бедный Август пропитание себе добывать?

— Хочешь забрать? Можно сделать чучело. Я слышал, некоторые так делают, когда питомцы отходят в мир иной, — ответил Буданов вроде бы без издевки. Неужели правда думал, что я таким буду заниматься.

Он принялся рыться в пакете, вынимая оттуда бутылочки его излюбленного коньяка, нарезной батон, колбасу в нарезке. Стекло спрятал в карманы, а остальное попросил меня подержать.

— Ну, как говорится, «что царь, что народ — все в землю войдет», — без особого почтения Буданов поместил кота в пакет головою вперед и завязал узел. Получилось что-то вроде савана со сроком разложения в тысячу лет. — Прости, усатый, что без салюта, но и ты, чай, не Брежнев. А завтра кто поутру пойдет мусор выносить, и наткнется на тебя, день испортит. Нечего тут лежать. Скажешь чего на прощанье, кормилец?

— У вас таблетки от башки нет?

— Найдем. Пошли?

Я кивнул. Буданов, встав, небрежно забросил пакет с покойником на вершину мусорной кучи. Завтра приедет мусоровоз, заберет отходы, и кота заберет, ну и увезет в таинственную страну. На полигон. Или на сжигающий комбинат. Последнее будет даже... Прогрессивно, что ли? Пошли след в след до, как и догадывался, аспирантского дома. Буданов жил на третьем этаже, вправо от лестницы в самую глубь. Кажется, это крыло было оставлено человечеством во времена первичного становления российской демократии и теперь использовалось в качестве склада. По стеночке, как на параде, тянулось отделение совковых лопат, картонные коробки с неизвестным содержимым (точно могу сказать, что от них нехорошо пахло плесенью и сырой бумагой) и перевязанные шнуром книги — одинаковые методички по бухучету.

— Не пугайся, — предупредил Буданов, ковыряясь в английском замке. — У меня там призрак живет. — Как свет включишь, так выть начинает.

Отперев дверь и нащупав тумблер, Буданов разогнал тьму — старая лампочка, болтавшаяся в одиночестве на проводе, залила светом неухоженный предбанник, одновременно и прихожую, и кухню, и черт еще знает что. Затем фокус был повторен в комнате. Лежавший на кровати призрак тут же зашипел змеей и накрылся покрывалом так, что остались видны только ноги в дырявых носках.

— Просыпайся, чёрт. Гости у нас. Сейчас жрать будем.

«Так призрак или все-таки чёрт?», — заинтересовался я. Две большие разницы. Пройдя на разуваясь, жадно стал любоваться интерьерами. Жилье Буданова передавало его внутренний мир во всем гадком проявлении. Гадюшник, слой пыли в палец толщиной, горы литературы, среди которой наверняка найдется пара экземпляров, за которые можно присесть. На подоконнике бюст бородатого мужика — должно быть, Сократа. Точно не скажешь, потому что особенности физиономии скрыты натянутой на гипсовое лицо балаклавой — торчит только нос картошкой, и глаза, состоявшие целиком из молочных бельм.

— Что за персонаж? — спросил черт или призрак, не открывая лица.

— А кто его знает? Кто ты, парень? Повеса? Читатель книжек?

— Никто, — ответил я. — Живу, на этом всё. Из-под покрывала благодушно сообщили, что это в наше неспокойное время уже немало, а значит пацан я ровный, передвигаюсь по жизни непредвзято, снобизмом не болею. Или, по крайней мере, составляю о себе такое первоначальное впечатление — а дальше надо смотреть. К счастью, никакой угрозы в этом вердикте я не услышал. Привидение было дикое, но, возможно, симпатичное душою.

— Мы с похорон, — объявил Буданов, сдвигая со стола книги и выставляя на обозрение бутылки. — Надо бы выпить за упокой.

Ему было справедливо замечено, что сегодня за упокой уже пили, притом не раз и не два. Что чуть ли не поголовно всех из «одиннадцатого гвардейского» вспомнили, не забыв даже мифических «отъявленных пидарасов». В моем сознании эти самый пидарасы почему-то предстали в виде древнегреческих протогенов — типа Мглы или Эфира. Насколько величественные, настолько и неприятные типы, но все же приходится и к ним проявлять некое уважение. Наконец, призрак все-таки выбрался из-под покрывала, потому что услышал звуки наполнения стаканов. Он оказался лохматым и болезненно худым парнем, ни на много меня старше. Нос кривой и тонкий, с синими прожилками и, что особенно комично, пышные девичьи ресницы. Эдакая андрогинная Белоснежка с тяжелым заводским прошлым. О последнем я догадался, когда призрак протянул мне руку для рукопожатия — она состояла из одних лишь мозолей. Еще и тянулся по запястью неровный длинный шрам. Пальцы, впрочем, все были на месте.

Призрак представился Чучей. «Как в мультике?» — поинтересовался я. Вообще-то «Чуча» в детстве меня очень пугала, как пугала и «Варежка». Это были истории одного депрессивного типа: об одиночестве и детской шизофрении.

— Как в сериале, — поправил Буданов, всовывая мне в руку стакан и вручая бумажный блистер со спасительными таблетками. — Щас я Чучу намандрючу...

— Себе мандрюч. Хоть два раза в день.

— Можно три?

— Хоть десять, если здоровье позволяет, — ответил Чуча недовольно. — Так кого ты успел уже похоронить? Полчаса всего отсутствовал.

Буданов спешно описал ему произошедшее. Шел, мол, из магазина, по своему обыкновению думал о судьбах мироздания, выдумывал витиеватую формулу модернизации кантовского категорического императива (он, видите ли, в современном мире преступно потерял в актуальности). А тут лай, грай, кошачьи вопли. А кошек Буданов ценил, ну и пришел на помощь. Но не поспел до кончины пушистого.

Раздухарившись, он еще в красках описывал сам момент противостояния с псовой стаей.

Но я уже не слушал, полностью переключившись на таблетку. Грыз анальгин и уверял себя, что он поможет уже вот-вот, боли отступят, и мир снова будет приличным местом. Хотя и отдавал себе отчет, что кардинальных перемен не случится, и события последних месяцев — не спастическое состояние. Его просто так не снять.

— Собаки — это да, — подтвердил Чуча. Он оказался благодарным и эмпатичным слушателем. — Они примерно так и делают. Сначала просто бродят, как прибитые, жратву просят, кормятся объедками. Потом им это надоедает, или же мир становится слишком недружелюбным местом. А вообще, мне кажется, что собаки не сами по себе дичают, а вслед за человеком. Особенно если они когда-то были домашними. Как в Землянках. Помнишь Землянки?

Буданов помнил. А я как тогда не знал, что за Землянки такие, так и сейчас не особо осведомлен. Но что-то там неприятное приключилось, потому что при упоминании оных обитатели захламленной комнаты выдержали многозначительную паузу, а потом принялись пить коньяк большими глотками. И я тоже смочил губы, чтобы не казаться невежливым.

Не замечая меня, вернее — отсутствие меня в контексте беседы, Буданов и Чуча аккуратно вспоминали всякое хорошее и плохое, что было у них связано с топографическим объектом. Оказалось, что многое. Например, где-то в районе Землянок протекала речка с таинственным названием Кривой Торец. Она была с приколом: вроде и мелковатая, и не особо быстрая. Ручеек, одним словом. Но в этом ручейке Чуча ловил раков. Они были доверчивые и лишенные любого инстинкта самосохранения — сами лезли в руку, стремясь ее пожать своими клешнями. И были размером с локоть, а то и с косую сажень. Тут, очевидно, имела место сознательная гиперболизация. Меня спросили: как думаешь, почему раки такие большие и вкусные? Я не знал.

— Потому что раки — падальщики, — объяснил Чуча, не скрывая улыбки. — Жрут все, что в речку попадает. Особенно мясо гнилое любят — их на него, собственно, лучше всего и ловить. А с одного утопшего в реке можно, как в анекдоте, целое ведро раков снять. Вообще смешные создания. Я в одном раке нашел патрон от автомата Калашникова. Калибра пять-скоро пять.

— Затирай больше, — говорил Буданов, обновляя напитки. На мой едва тронутый стакан он взирал с неодобрением. — Я не биолог, блин, но как рак патрон сожрет? У него рта не хватит такую штуковину проглотить. Пистолетный еще может быть, если речной гад хорошо питался. Сказки венского леса, причем негладкие. Не хватает тебе, Чуча, leios-а в дискурсе.

Чуча нисколько не обиделся. Взмахнул монаршими ресницами, как будто собрался на них улететь, как на крыльях — подальше ото всех этих неблагодарных слушателей, неспособных понять тонкости его души. Но спиртное так утяжелило тело призрака, что воспарить он так и не смог. И было принято стратегическое решение утяжеляться дальше, пока не наступит утро.

Они были странные — это точно. Все-таки мне было, с чем сравнивать. Но странные по какому-то альтернативному пути. В тот момент я, видимо, немного был голоден, и вспомнил, что в Азии люди настолько преисполнились в своих гастрономических увлечениях, что выдумали еще один вкус. Типа не просто соленое или сладкое, кислое там, ферментированно-протухшее, а какое-то еще. Самостоятельное. И вот эти два персонажа военных романов, что-то киплинговское, облаченное в красный мундир и пробковый шлем, тоже были альтернативно безумными.

Мне жуть как захотелось поспрашивать их обо всяких вещах. Еще с нежного возраста, к примеру, интересовало, почему любое описание войны обязательно несет в себе нотки романтической инфернальности. Почему герои Ремарка — ветераны проигравшей державы — любят рассказывать женщинам жуткие окопные байки, при этом картинно окуривая окружение своим крепким «Житаном» и присасываясь к рюмкам с нехитрыми коктейлями? Что это за такой метод съема интересный, в котором даму сердца сначала надо напугать, а потом ею овладеть? При этом делать это с гримасой «вола, исполненного очей» — как будто никакой заинтересованности в дальнейшем не присутствует, а есть только томное страдание, неутолимое плотскими утехами.

Еще можно было бы спросить, например, о страхах боя. Или о патологиях. Или о том, как поле, усеянное трупами павших, сначала преет и пахнет сладким, а потом, через несколько лет, расцветает полями красивого подсолнечника. Цветы хорошо растут на жертвенном подкорме, и потому в Ржеве, к примеру, очень живописные и жизнерадостные места. Я на открытках видел. Ну или, как вариант, опросить их чисто из социологического интереса о политических взглядах? На двери комнаты, через которую я вошел минуты назад, висел постер с человеком, похожим бородой одновременно на Троцкого и на полковника из далекого штата Кентукки, прославившего свое место жительства жареными фрагментами кур. Буданов, получается, был троцкистом-кеэфсистом, и никакой возмутительной самости в этом не наблюдалось. Сейчас чем страннее, тем лучше.

Обдумав пути ведения разговора, я отставил стакан (на случай, если будут бить), и спросил, пожалуй, самое важное: нафига они туда поперлись? В смысле, на войну. Судя по пресной реакции — Чуча только полуулыбнулся, Буданов крутанул на пальце ключи — вопрос давно перешел в категорию рутины, и на него есть у заранее подготовленные ответы.

— У всех разно. В основном по убеждениям, — Чуча подавил смешок. — Потому что за деньгами в такую дыру не поездишь, на заводе или в шиномонтаже богаче выйдет. Есть, конечно, у кого просто руки чешутся. Или жить надоело — это, вообще-то, тоже явление распространенное, особенно среди мужиков средних лет. Тебе не понять пока что. Был у нас, правда, один кадр. С позывным Алимент. Так вот он на войне реально от алиментов и прятался. Заводить детей любил сильнее, чем их потом содержать. Ну и пара сидельцев была...

Буданов хмыкнул:

— Сидельцев — слово больно громкое. Мелкие кражи из ларьков и «народники», — я подумал, что «революционеры», но Буданов поспешил пояснить. — В смысле, обладатели «народной статьи». Нормальный коллектив, без понтов. Пацаны ищут Цзин-Ту. Ща поищут — и найдут.

— Цзин-Что?

— Цзин-Ту, — повторил за Будановым Чуча. — Это у нашего философа такой бзик на буддистской теме. Вычитал в умной книжке, и давай всех под эту свою дребедень подводить. А мы нормальные русские люди. Православные. И не знаем толка в восточных сладостях.

— В переводе Цзин-Ту — очищающая земля. Много лет назад очередной будда, Амитабха, отправился куда-то далеко на Запад и нашел там особую территорию. Вроде как смывающие грехи человечества. Или не смывающую, а обнуляющую — это, если подумать, две большие разницы. Ну и живет теперь там, борется за нас каждую минуту с силами зла. Если простой смертный Цзин-Ту найдет и тоже в этот процесс включится, то много ему всего простится. За вредность производства.

Буданов смолк, почесывая корявые костяшки, выступающие из кулака. Вид у него был в тот момент очень важный. А вкупе с комплекцией, неумолимо стремившейся к шару, он сделался неотличим от того японца, распылившего зарин в токийском метро. Разве что не монголоид. И голова не заросшая космами, а бритая почти под ноль. Только отрастать начало. Мне сделалось неловко, наверное, потому что таблетка подействовала и боль немного отодвинулась. Мир стал реальнее, и в нем больше не было места ночным героям, напоминавшим одновременно и боевиков, и восточных мудрецов. К тому же, внутри все онемело от недосыпа, и живот осторожно прикручивало — такое у меня бывает, когда долго на ногах, голодный и мечтаешь о холодной стороне подушки. Потому я всем видом продемонстрировал, что уже собираюсь уходить.

— Приятно было познакомиться, — объявил Чуча, вновь протягивая мне свою мозолистую лапу.

— Провожу. Еще не хватало, чтобы тебя псы оглодали.

Мы вышли на морозец в молчании, пошли по тропинке, ведущей лучом к центру студгородка. Другой дорогой, не мимо помойки, чтобы лишний раз не ворошить прошлое. Не было ни холодно, ни тепло — скорее, просто уныло и бесконечно. Аспирант курил самокрутку и к беседам не обязывал. Должно быть, он тоже был сильно уставшим.

— А этот Чуча — он что тут делает?

— Сдавать пойдешь?

— Стукачеством не промышляю, — пробурчал я, не скрывая обиды.

— Чуча проездом из Магадана. Гонит на Запад машину. Ну как машину — «Ниву». Подарок знакомым пацанам. Отоспится, попьет немного и поедет в Москву, там с такими же соединится — и дальше караваном.

Мне стало очевидно, что по далекой земле Цзин-ту можно передвигаться только на «Ниве», потому что все остальное обязательно увязнет, сломается, пропадет. «Нива» тоже сломается и пропадет, но ее как будто бы не жалко. У нее судьба такая, записанная невидимыми чернилами в машинном паспорте.

— И что, прямо едут?

— Едут. И много.

— И пускают?

— Если знаешь, где границу переходить, то разрешения можно не спрашивать.

Я задумался над этим всерьез. В том смысле, что хотел определить, как отношусь. Пока что выходило, что никак — примерно как к войне на Марсе. Это было какое-то далекое сложносочиненное явление, принадлежащее другим людям, со своими интересами и мотивами. Оно вспухло, как гнойник, и привлекало всеобщее внимание, но делало это так увлеченно, что со временем люди предпочли его не замечать. Так бывает с бездонными у входа на санцию, по которым скользит взгляд, но ничего не видно: картинка размыта внутренним цензором.

— И что, — осторожно спросил я с волнением. — Каждый может туда просто так взять и поехать?

— Были бы деньги на дорогу и желание. Ну и представление о том, что можно не вернуться тоже не повредит. За счастьем туда не едут. Скорее, за приключением и, возможно, успокоением. Фишка в том, что Цзин-ту — это не рай земной, а очень даже наоборот. Фильм «Чистилище» смотрел? Вот что-то вроде того... Одним словом, очищающая земля, свойство у нее такое, как у мыла.

Буданов по-отечески ненавязчиво довел меня почти до самого корпуса, а потом отчалил, не прощаясь, до дому. Надо бы спросить у Ерголиной, почему она его Копченым называет, да еще и трясется при его присутствии сильнее обычного. А еще думал, что рассуждения о мыльных землях слишком поверхностны. Что люди с Востока ищут очищения на Западе. А с Запада — наоборот, на Востоке. Потому что у соседа яблоки всегда вкуснее, в то время как свои кислые, да еще и с червяком. Только и всего. Нехитрая логика, бытовая — хоть и прикрытая для верности мудреными терминами.

Вернувшись в комнату, наткнулся ботинком на стоявшее у входа блюдце — немытое, с подсохшими кожурками от сосисок. И осиротевшее, к тому же. Думал, что будет правильным вынести его сейчас на лестницу и пустить по ступеням вниз, чтобы оно раскололось на множество мелких фарфоровых черепков. Но сил на это не было — оставил стоять, как и было. Открыл окно нараспашку. В помещение хлынул освежающий поток, звуки ветра и надвигающегося утра. А также далекий гитарный лад, рожденный нескончаемой вечеринкой. Вроде бы «Полиция кармы», но точно не скажешь: до уха песня доходила в неполном виде, как в детской игре про испорченный телефон. Накрывшись казенным одеялом и простыней с мутными печатями, я решительно выгнал любые мысли из головы. Последнее, что слышал — как шуршат поползшие по столу банкноты, оставленные без присмотра.