Моя голова покоится на большом свинцовом блюде – битым носом кверху, как у свиньи в мясном отделе. В паре сантиметров нависает квадратное поле, испещренное черными ровными линиями. Линии сходятся как раз посередке моего лица, находя точку абсолютного центра.

– Не двигаться и не дышать, – говорит врач со сложной фамилией. Психомомп, Психором, как-то так. Грек, наверное.

– А сколько не дышать? – спрашиваю.

Врач недоволен и скрывается в защитном боксе:

– Сколько потребуется.

Пластина над носом гудит. Внутри нее движется лампа, освещающая вымученную, бедную мою физиономию. Зажмуриваюсь, когда свет проходит по глазам, а потом машина стихает. Все происходит разочаровывающе быстро, не успеваешь даже прочувствовать величие момента.

– Вылезай.

Я высвобождаюсь из плена защитного блюдца и прохожу назад в кабинет. Здесь все уже родное. Куртка висит на стуле.

Врач возвращается со снимком. На рентгене я выгляжу смешно. Видно корни зубов и внутренности носа. Ноздри широкие, как будто в них запихали фломастеры.

– А это безопасно: облучать голову?

– В десятки раз безопаснее, чем драться в подворотнях, – изрекает недовольный грек, садясь на свое место за обширным столом.

Ночью в больнице примерно тихо, и он здесь отвечает сразу за все на свете: и бумажки пишет, и гостей обследует. А фамилия у него Психопомп. Это я только что на бейдже прочитал.

Я напоминаю, что не дрался. Это не ложь, просто полуправда. Костяшки пальцев у меня бледные и целые, никаких следов. Это очень успокоило дежурящего в травматологии мента. Они на всякий случай высиживают по больницам своих клиентов, фиксируя все, что можно принять за побои.

– Ноги заплелись, и я упал. Такое ведь случается? – спрашиваю я с надеждой.

– Бывает… – отвечает Психопомп, разглядывая мой снимок на свет. – Правой ноздрей дышать можешь?

– Не пробовал, больно.

Дышу ртом.

– Ясно. Сейчас снова будет больно. Будем смещение устранять.

Процедура довольно мерзкая. Психопомп натягивает резиновые перчатки и начинает мять мне нос, выискивая неестественные бугры. Потом давит на них, и нос со щелчком подается вправо, будто вставая в природные пазы.

– Оййй.

– Поздравляю, – говорит врач, возвращаясь к писанине. – Теперь скажи привет ринитам, синуситам, невритам и нагноениям. И храпеть будешь, скорее всего. Слушай, может тебе абонемент к нам выписать? Как постоянному клиенту.

– Шутите…

В отечественном здравоохранении кадровый голод, неудачно совмещенный с оптимизационными реформами. Психопомп королевствует в травматологии каждую ночь – или почти каждую. В тот день, когда я поступил к нему с разорванной щекой, он тоже был на месте.

Как он тогда сказал: «Типичное явление синкопе»? Как диагноз, не изменился?

Я глажу себя по месту шва. Сейчас о нем напоминает только светлый рубец. Гениальное изобретение человечества, лавсановая нить, рассосалась – мой организм просто переварил ее.

– Да какие тут шутки, – нудит Психопомп. – Сначала ты с царапиной, потом с носом сломанным. Вырисовывается тенденция. Через месяц что: без глаза к нам заедешь?

Без лица приеду, думаю я. Будешь меня собирать по частям, как конструктор. Зубы отдельно, жилы отдельно, сверху макушка.

В процедурной мне заклеивают нос огромным компрессом. Он похож на клюв, а я, получается, вместе с ним – селезень. На прощание Писихопомп, откидываясь в кресле, говорит мне:

– До встречи, – совсем уверенный, что свидимся.

Времени было часа два ночи. Пока доплелся до больницы с раскуроченным лицом, никто такого пассажира брать не хотел, посидел под дверью, ну пора общественного транспорта и прошла. Домой уже никак не попаду, разве что по трассе пешим мироходцем. Думал, может снова заночевать тут на скамейке? Не выгонят же меня.

Не выгонят, но все же поостерегся. На выходе из кабинета меня поджигает какой-то неприятный человечек. Длинный, щуплый, небритый и в уродских бабкиных очках. А еще в клетчатой серой рубашке, что вообще непростительно. Так выглядят маньяки и очень провинциальные пижоны.

– Я Сверчков, – представляется неприятный тип, а его глазки бегают по мне, как мошки. – Андрей Сверчков, журналист. Может читали мои статьи в городской «Молодежке»?

– Прости, не читаю советских газет, – я демонстративно надеваю наушники. Подобранный на улице CD-плеер мне очень нравится. Он как будто утешительный приз для проигравшего, чтобы не чувствовать себя совсем уныло.

– Я все видел, вообще-то, – обидчиво заявляет Сверчков.

– Что ты видел? – переспрашиваю я. Нет, тут оставаться точно нельзя. Иду к лестнице, но Сверчков не отстает.

– Как этот страшный человек вас избил. Я давно за ним наблюдаю. Он очень опасен.

– Не знаю, о чем ты говоришь. Я упал, – поворачиваюсь и тыкаю пальцем в свой марлевый клюв. – Нос разбил, видишь?

Сверчков слабо похож на журналиста. Он вообще не похож ни на что. В школе его наверняка гнобили, а родители за каждую оплошность лишали сладкого. Даже я, будучи тихим и домашним маминым мальчиком, вряд ли стал бы с ним водиться.

– Вы боитесь, это понятно, – наседает он. – В вас говорит шок. Но мне вы можете все рассказать. Я делаю большой материал о том, что происходит в «Степи». Это настоящая сенсация будет. Вы ценный источник, я гарантирую вам анонимность и, если надо, материальное вознаграждение.

– Большое?

– Сейчас у меня есть тысяч пять. Но потом, если мало, я дам еще. С гонорара.

Мы спускаемся по лестнице – серой-серой. Гладкий камень с мелкими вкраплениями рыжеватой крошки.

– А ты типа криминальный журналист? – спрашиваю. – Не очень похож.

– На самом деле я… – парень мнется. – Культурой занимаюсь. Книжки там, театры. Иногда фестивали. Год назад в Кучугуры ездил. Но это дела-то не меняет. У меня материал с потенциалом на главную полосу. Он уже практически готов, осталась только пара моментов.

Господи, прости. Я ускоряю шаг, почти бегу вниз, не реагируя на его всхлипы. Была надежда, что на вертушке Сверчкова притормозит охранник, но он дремлет. Когда на проходной анархия, то и в учреждении порядка нет.

– Не спать! – кричу я, проходя через вертушку, и Сверчков аж подпрыгивает. Смелости ему не занимать.

Мы выходим в ночную прохладу. Площадка перед больницей освещена яркими фонарями, а дальше цивилизация словно заканчивается. Только огоньки эстакады вдали еще напоминают о существовании какой-то жизни вне медицинского клочка земли.

Я почти сразу вижу путь к спасению, но радости нет. На парковке перед больницей, источая болезненный свет из салона, стоит «восьмерка», а за рулем сидит Стаматин. Он что-то поедает. Прямо с жадностью жрет.

– Капитан!

Он выходит и облокачивается на дверь своего драндулета. В руке – сверток с протекшей шаурмой. Вид у мента усталый.

– Как вы тут оказались?

– Люблю, знаешь, ночью сесть за руль, после долгого рабочего дня. По городу покататься, поужинать псятиной. Не веришь? Правильно, потому что я тебя караулю, бестолочь. Что еще тут делать?

– Могли бы позвонить…

– А я звонил, – Стаматин злобно бросает недоеденное на землю. Вскоре шаурма наверняка будет растащена по углам готовящимися к зимовке грызунами. – Кто-то трубку не берет.

Кнопочные телефоны нужны только для того, чтобы звонить. Поэтому нет привычки часто доставать их из кармана. Можно полночи проходить с разбитым сотовым и даже этого не заметить.

Я достаю из джинс рассыпающийся обмылок. Наверное, погиб в сражении, когда я падал и катался по мостовой за клубом.

– Понятно. А это что за пассажир? – Стаматин кивает в сторону журналиста. Приятно видеть, что Сверчков и ему тоже не нравится.

– Я друг, – зачем-то говорит Сверчков.

– Ложь, – опровергаю я. – Мы не знакомы. Увязался, как банный лист. Никакой не друг, а журналист.

Стаматин улыбается, обнажая резцы. Их желтоватый оттенок неплохо коррелирует с рыжей шевелюрой. Думаю, что вот так будет выглядеть Мефистофель, если его приодеть, да и выпустить в наш мир.

– Не люблю журналистов, – выносит мент свой вердикт, и это действует на забитого очкарика отрезвляющие. Он отступает, понурив голову. Поняв, что ничего ему не светит, Сверчков сует мне напоследок мятый бумажный прямоугольник:

– Моя визитка. Когда надумаете все-таки рассказать, просто позвоните или напишите на почту. Конфиденциальность гарантирую.

– Иди-иди, – гонит его Стаматин. – Вторая древнейшая профессия. Первая хотя бы полезная.

Я с некоторым облегчением сажусь в пассажирское кресло «восьмерки», и оно под моим весом начинает стонать, просить помощи и освобождения от мук. Смотрю, как Сверчков потешно перебирает ногами, спеша спрятаться от нас за углом врачебного комплекса. Как раз там, где находится дверь в морг.

Капитан стоит и курит, дым загоняется воздушными массами в салон. Судя по противному запаху, Стаматин по старой профессиональной традиции курит сигареты марки «Спутник». У меня отец такие курил, а потом ему вырезали кусок легкого, и бросил.

– Что с лицом, ребенок?

– Упал…

– Ага, – смеется Стаматин. – На ботинок. Лицом, три раза. Мне-то не заливай, я столько видел таких упавших на своем веку.

– Из-за вас все и случилось, – бросаю я себе под нос. Тихо, в крысу, надеясь, что Стаматин не услышит.

А он слышит. Нагибается, протаскивая свою голову в зев двери. Выглядит полицейский очень угрожающе.

– Обоснуй, – он выпускает мне в лицо сизую дымку.

– Куртка. Вы же не сказали, что она форменная. А я не знал, не заметил, не придал значения. Вот и прилетело за нее. В морду дали и мусором обозвали.

Стаматин задумчиво чешет подбородок.

– Мне этот куртец выдали в девятом году. Ему скоро десяток исполнится, таких уже на службе давно нет. Старики в них на дачах картошку копают и водку пьют. Молодые даже не помнят, что в этом когда-то законники ходили. Ты вот когда в последний раз мента в кожанке видел?

Я прикидываю. Выходит, что и правда никогда. Этот элемент одежды уже давно растворился в народной памяти, наряду с папахами и кавалерийскими шашками.

– Сейчас для большинства это просто куртка. Старая и херовая. Твои ровесники и не в таком говне ходят. Кто помнят, те уже старые. Ты что, подрался с сорокалетним уркой?

– Нет. Ну, в смысле, не знаю его род занятий. А по возрасту скорее мой одногодок.

– Вот и я о том, – говорит Стаматин, падая за руль. – Тут, очевидно, с детства помнят фасон и не любят его зверски. Кто с детства ненавидит ментов?

– Дети уголовников? – догадываюсь я.

– Да. А еще дети самих ментов. Потому что им тоже любить эту работу не за что. Да не пристегивайся ты, тут ремни для галки.

Машина кряхтит на заднем ходу, Стаматин выкручивает руль до тех пор, пока колонка не начинает верещать. Мы выезжаем с территории больницы под веселый лай распуганных бродячих собак. Они представляют «восьмерку» огромным грязным псом, чем-то навроде своего божества.

– Куда вы меня везете?

– К себе в гости. Мне Заратустра не позволит тебя бросить. Я все-таки служитель порядка, государев человек. А ты, вроде как, пострадавший. Пожрешь, поспишь. Завтра гуляй на все четыре стороны. Немного взрослого контроля тебе не повредит. По себе знаю, как это нужно, – Стаматин сжимает кулак и бьет им по потолку машины. Странно, но после этого пропадает какой-то особенно доставучий скрип.

– Да, – тяну я, смотря в окно на раскинувшийся по правому борту лес. – Именно этого мне не хватало. Вечера воспитания от офицера полиции, который ездит на машине из времен мезозоя.

– Машина не нравится? – почему-то вскипает капитан. – Чо, я остановлюсь, дальше сам пойдешь?

– Да ладно уж, покатаюсь.

Это как с футбольной сборной – ругать ее могут только свои, такие же эфемерные наши. Если наших спортсменов клянет инородец, то ему очень быстро закроют рот. У любителей ковыряться в ржавеющем железе схожий поведенческий рефлекс.

– Самый лучший на свете автомобиль, – приговаривает Стаматин, поглаживая рычаг переключения передач. – Надежный. Много раз меня спасал. А до этого одного хорошего человека постоянно выручал, буквально каждый день. В машине надо ценить три вещи: неприхотливость, верность и память. А комфорт, музыка, мотор – это так, маркетологи придумали. И вообще, она, в отличие от всех этих новых корыт, живая. Урчит, слышишь?

Я слышу, как дребезжит стекло прямо перед ухом. От этого звука снова просыпается комариный писк, заработанный, пока Косой выбивал из меня дурь. Чешу глаза. Может, удастся проснуться в своей постели и понять, что все это – затянувшийся бред.

Черт там плавал. Разжмурился – все та же дорога. «Восьмерка» выносит нас на пустой проспект, обклеенный жизнерадостной рекламой.

– А как вы меня нашли?

– Это нетрудно. Лиза сказала, что ты пропал. А если человек пропал, то где его надо искать? В обезьяннике, больнице или морге. По ведомственной линии ты не проходил, трупов со схожими приметами тоже не поступало. Пришлось кинуть ориентировку врачевателям. Ну тебя в регистратуре и сдали с потрохами. Всех дел было на сорок минут.

Мне очень приятно знать, что Ерголина волновалась. Как-то по-своему, по злому, но все же. Стаматин паркует машину прямо перед подъездом – это наверняка его личное место, отвоеванное в долгой соседской войне. Мы, как тени, взбираемся на этаж. Дверь открыта.

– Нечего красть, – бубнит он, как бы прочитав мои мысли. – Проходи в кухню.

Ничего не меняется в капсуле времени. На плите все тот же ковшик, приспособленный Стаматиным под кофейник. Он пьет кофе, а мне не предлагает, заставляя есть горклую ледяную яичницу из холодильника.

– Такая милая забота…

– Ты не один, даже когда один, – бормочет Стаматин невпопад. Он сидит напротив, в своем вольнодумном свитере. Через плечо перекинута рыжая лямка кобуры, а в ней – черная-пречерная рукоять пистолета.

Он наверняка им пользовался, и не только на стрельбах. Специфика работы, которая и превращает человека в существо с холодными глазами морского жителя.

– А дайте пекаль поглядеть.

Стаматин недовольно бряцает часами. Они у него с железным браслетом. Такие очень легко, в одно умелое движение, отстегиваются, чтобы не разбить, когда придется махать руками.

– Нездоровый интерес к оружию является признаком психического расстройства, – говорит он.

Часы у него командирские – с зеленым танком в обрамлении гвардейских лент. У деда такие были, водонепроницаемые, с погружением на глубину до десяти метров. Самая бесполезная функция для танкиста.

Ледяная глазунья уделана мною в три прихлопа и показалась даже отдаленно вкусной – наверное, потому что я ничего с прошлого дня не ел. Стаматин гонит меня в дальнюю комнату.

– Какую горизонтальную поверхность найдешь – на той и спи.

– А вы? – спрашиваю.

– Я еще посижу.

Когда я выхожу на цыпках из кухни, капитан щелкает зажигалкой и начинает курить о чем-то своем, полицейском, в приятном одиночестве. Я занимаю его диван, потому что больше приткнуться некуда. Комната вроде и большая, с балконом, а совсем непригодная для житья: все пространство сжирает монструозная стенка. За стеклом покоятся сервиз и фотографии стариков. Это самое худшее сочетание, говорящее о том, что лучшие дни этой комнаты, квартиры, ее обитателей и случайных постояльцев, в общем-то позади.

Мы больше не живем тут, а облагораживаем своим формальным присутствием музей прошедшей эпохи. В музее, как известно, живут экспонаты. А люди при нем хранители, наемная обслуга.

Я засыпаю с этими мыслями, поэтому спится мне плохо. Подушка у Стаматина жесткая, а одеяло ватное, жаркое, прилипающее к телу. В темноте и полудреме мерещится, что вместо люстры на потолке распластался большой паук. Он многолапый, почти прозрачный. Его конечности блестят, когда за окном проезжает машина. Какой тут отдых, когда приходится иногда открывать глаза: следить, не уполз ли куда, не примеряется ли к шее?

Сознание истончается, думаю. От стресса, неправильного питания и еще чего-то.

Поутру, умывши морду, – всерьез рассуждаю, а не купить ли в дом Стаматина тапочки, раз уж я тут так часто оказываюсь, – возвращаюсь в кухню и застаю капитана спящим прямо за столом. С нашей ночной посиделки он, похоже, никуда не уходил. Рыжая голова упирается в столешницу, обрамленная блюдцами. В одном окурки, а в другом – даже не знаю. Черное что-то, как нефть.

Одной рукой, как любимую плюшевую игрушку, мент цепко держит пистолет. Еще один все также у него подмышкой. Он как ковбой.

Бутылки нет. И крови нет. Не нажрался, не застрелился.

Я заправляю чайник водой, зажигаю конфорку от мгновенно сгорающей спички и ищу кружку.

– Если чайник засвистит… – голос из-за плеча пугает, и я чуть не выпускаю кружку из рук. – Тебе кранты.

Оборачиваюсь и вижу Ерголину. Она смешная, как только проснувшийся ребенок. В тяжелом пушистом халате, с прической в стиле «взрыв на макаронной фабрике».

– Заимей привычку не подкрадываться. Я чуть богу душу не отдал, – шиплю я, выключая газ. – Какого черта ты тут делаешь?

– Это мой дом, – замечает Ерголина. – Так что такие вопросы справедливее адресовать тебе.

– Твой дом, – я повторяю это, переводя взгляд на спящего капитана. В голове складывается пазл, картинка мне не нравится. – Понятно.

В ванной две зубные щетки. Две. Одна черная, другая ярко-желтая.

Проказа скрещивает руки. Она недовольна: тем, что я существую, что задаю вопросы. Что придумываю себе всякое.

Но на брата с сестрой они совсем не похожи.

– Это не то, о чем ты подумал.

– Я сразу именно так и понял, – вру, и Ерголина прикладывает палец к губам.

– Тихо. Не буди его. Это запрещено.

– Знаешь, у вас тут не так много мест, в которых можно разжиться кипятком.

Впервые придя в эту квартиру, я не мог даже помыслить, что Лиза где-то рядом. Здесь ужасный беспорядок, старость и грязь. Для Стаматина – дело само собой разумеющееся. Не для нее.

Кто из вас тут настоящий царь горы – вопрос риторический. Ерголина отбирает у меня кружку:

– Хочешь кипятка? – после этой реплики мне в лицо должна прилететь тугая струя стоградусной воды. – Будет тебе кипяток. Пойдем.

Я послушно бреду за Ерголиной. Ее тесная комнатка находится прямо за стеной. Выходит, в прошлый мой визит она все могла слышать? Хотя нет, она же очень правильная и наверняка была в институте.

Интерьер жилища трудно охарактеризовать. Это что-то вроде уютного конца света.

– Ты хорошо рисуешь очень страшные уродства, – так я характеризую это.

Лиза много рисует, порою бесконтрольно. По стенам расклеены следы маниакальных психозов: карандашные эскизы человеческих голов. Портреты детальные и все, как один, в стиле Memento mori. Каково ей спать в окружении мертвых?

Кровати в комнате, кстати, нет – вместо нее широкий матрас, брошенный в угол. Простынь постелена неровно и, кажется, еще теплая. Проверить бы.

– Чай. Кофе?

Трясу головой, прогоняя мысль. На подоконнике стихийно образована маленькая кухонька: пара чашек, колба с кофе и блюдце с рассыпанной чайной заваркой. Пятилитровая канистра минералки. Есть и кипятильник – любимый прибор заключенных и пожарных бригад.

– Кофе. Капитан часто засыпает там, я смотрю.

– Это привычка, – бесстрастно разъясняет Ерголина, стряпая кипяток. – Иногда ему надо подумать. Когда он думает, то он курит и чистит оружие. И сам не замечает, как валится спать.

Что-то такое Стаматин и мне рассказывал, но не было веры, что я увижу этот сугубо интимный момент его частной жизни.

– Точно он за тобой присматривает, а не наоборот?

– Это называется мутуализм, – Ерголина всучивает мне горячую кружку. – Симбиоз, без которого разные организмы просто не смогли бы выжить.

– Мне кажется, капитан бессмертен, – замечаю я. У Проказы дергается кончик рта. – Где можно сесть?

Стула нет. Тут нет вообще ничего, что определяет человеческое жилище.

– На пол, – приказывает она, указывая на невысокую консоль, заменяющую в комнатушке стол. Я повинуюсь. Как ей вообще можно перечить? Нескромно верчу башкой, стараясь запомнить все в мельчайших деталях, чтобы потом рассказать Митавскому. Или просто для себя.

Ерголина садится на подоконник. Какая же эта девочка странная и волшебная – в метре от меня качает ногами, не дотягивается до пола.

– Тебя били, – не спрашивает она, а утверждает. Ни единой нотки сочувствия, абсолютно жестокая девчонка. – Тот парень с глазом…

– Тоже видела?

– Зачем мне на это смотреть, – отмахивается Ерголина. – Леша заметил, как вы шли куда-то вместе. Он сказал, что ничего хорошего из этого не выйдет. Что скорее всего тебя ведут убивать.

– Видел, значит.

Я сжимаю кружку сильнее, она обжигает ладони.

– Леша хотел идти тебя вызволять. Я не пустила. Вдвоем вы бы тоже не справились, – Ерголина играет завязками на халате. – Вы очень слабые. А он сильный, потому что был на своей территории.

– Пускай так. Но раз уж видели, куда он меня повел, то могли бы меня там подобрать. А я оказался предоставлен сам себе. Не по-товарищески это было.

– Тебе изначально не надо было идти, – Ерголина вздыхает. – В следующий раз твоя неосмотрительность окончится катастрофой. И никто, понимаешь, никто не будет тебя жалеть.

– И ты не будешь?

– Особенно я.

Самое паршивое, что можно услышать от девушки, не так ли?

– А что сделать, чтобы жалость вызвать в вас, принцесса?

– Прости, Ио, – она так редко зовет меня по имени. – Тут дело не в личном отношении. Вообще ни в чем…

Ни в чем. Куда мне, лимите, понять такие высокие материи. В большом городе живут другие люди. Повыше качеством, покрепче лбом. Пью кофе, пытаясь затолкать глубже ком, подступивший к горлу.

Признаться честно, мне всегда хотелось посмотреть, как она живет: что за книги у нее на полке, куда выходят окна, отклеиваются ли обои по углам. Почему такое ярое неприятие всего, что имеет ножки: стулья, столы, кровати? Это же – тоже отражение личности, которую хочется познать.

Ее тараканы меня притягивают. Этот интерес навряд ли можно назвать здоровым. С таким же чувством фанаты поп-звезды ковыряются в мусорном баке за гостиницей, надеясь добыть драгоценный артефакт.

Я скоблю ногтем корешки выложенных на консоли книг. Супер-древнее издание Лермонтова, карманный сборник английской поэзии в русском переводе. Что-то вроде:

Вы помните ли то, что видели мы летом?

Мой ангел, помните ли вы

Ту лошадь дохлую под ярким белым светом,

Среди рыжеющей травы?

Или как-то так. Художественный альбом музея Соломона Гугенхайма, иллюстрированный альманах фильмов киностудии Довженко, сборник советской фантастики – не Стругацкие, а что-то похуже. Современный детектив в мягком переплете. Забавно, но он лежит сверх всего, в нем есть закладки. Ерголина вечерами отвлекается от несовершенства мира, почитывая о похождениях джентльмена-сыскаря Ивана Подушкина.

«Лиза, как это безвкусно», думаю я, улыбаясь внутри. «Прям-таки вызывающе плохо».

– А это что? – спрашиваю, как бы отклоняя вектор разговора. Я показываю на маленькую фигурку, подпирающую институтские учебники. Раскрытая ладонь надвое переломила человеческий череп.

– Это «Атомный взрыв». Вернее, его олицетворение. Страшная, прикрытая от мира, сущность.

Не спросив разрешения, я беру статуэтку в руки, и книжки падают. Примеряю ее на свое лицо, как маску.

– Вот так ты меня видишь? – спрашиваю и выглядываю из-за гипсовых, крашенных под бронзу, костлявых пальцев. Ерголина не отвечает, поджав синие губы. – Может, еще хуже?

Во мне ведь хватит силы просто придушить ее. Это будет самый логичный финал страннейшего из знакомств. А после совершения злодеяния пуститься в бега. Меняя машины, зайцем катаясь в электропоездах, лететь куда-то на другой конец и страны, и затухающего своего сознания.

Как бежал тот, кто выбросил обмякшее тело Тишины в окно общежития.

– Этот парень… – чешу фигуркой свой марлевый клюв. – Он сказал, что любил Тишину. Если любил, то, выходит, и сам был бы не против найти убийцу? Так? Скажи капитану, пусть выйдет на него.

– Я не буду просить.

Ерголина дрожит, как от холода, хотя окно наглухо закрыто.

– Как доносы на меня писать – так первая была.

– Ты не убийца, – констатирует Ерголина. – Странно бояться Мальчика. А он, этот страшный глаз. Вдруг он его покалечит? Я не хочу, чтобы капитан пострадал. Стаматин и так каждый день под смертью ходит. Удача не бесконечна: если она кончится на моей просьбе, я этого не вынесу.

Кажется, мы наладили зрительный контакт – через прослойку в виде «Атомного взрыва». Это единственный доступный нам способ смотреть друг другу в лица. Лиза аккуратно спускается с подоконника и присаживается рядом со мной.

– Я была маленькая, у меня умер папа, – Ерголина приоткрывает заслонку, и я спешу узнать о ней больше, с интересом и голодом. – Стаматин был папиным оруженосцем, они всегда и везде были вместе. Поэтому я перешла к нему в наследство, других вариантов не было. В детдоме я бы окончательно сошла с ума. С тех пор так повелось, что он один за всех. Я отобрала у него шанс на нормальную семью и карьеру, а он оказался не готов правильно воспитать ребенка. Мы учились друг у друга жизни, и в итоге остались круглыми дураками.

Стаматину на вид немногим больше тридцати. Я вполне могу представить тот момент, когда на его руках внезапно оказалась сопливая сиротка.

– Он знал, что я странная, – полушепотом, как самую большую тайну, произносит Лиза. – И терпел. Я благодарна, ведь мы не семья и даже не друзья. Но если с ним что-то произойдет по моей вине... Пусть лучше и дальше курит на кухне. Теперь уже я перетерплю.

– Кажется, вы самая дисфункциональная семейка в этом городе.

– Мы хуже всех. Но если, по какой-то причине, наше партнерство рассыплется, я не смогу дальше тянуть это проклятье. У каждой жизни есть последняя неразрешимая загадка. И только я, как дура, без этой загадки живу. Поэтому мне тебя не жалко. Ты Мальчик без лица, чего тебя жалеть.

Оставляя статуэтку, я поднимаюсь на ноги. Эта беседа не приносит ничего, кроме эмоциональных пустот.

– А если нарисуешь меня? – спрашиваю. – Как Тишину. Или того дядьку, которого Стаматин нашел в пруду. Для меня эта загадка тоже пропадет?

– Я запечатлею вас всех, – уклончиво отвечает Ерголина, показывая на стену с рисунками. – Но не раньше того, как выйдет срок.

Мы расстались в спокойствии. Стаматин мирно сопел на кухне. Лиза дождалась, пока я обуюсь и закрыла за мной дверь. Я простоял недвижимым на лестничной клетке до тех пор, пока все замки не провернулись до упора.

Наверное, надо было зайти в ближайший по пути ларечек и купить телефон на замену почившему – любой, я не привередлив. Но после утренней беседы в этом уже не виделось никакого смысла. Выйдя из подъезда, я напоследок оглянулся, отсчитав нужное мне окно. В нем колыхались потревоженные шторы.

В кампусе было немноголюдно. В выходной день студенты либо лежали воронкой вверх в своих каютах, маясь похмельем, либо отправлялись в город по культурно-развлекательной программе. Я обошел свой дом раза три, примечая. Никак не мог понять, как теоретический убийца мог пробраться в здание, миновав главный вход. Подергал дверь пожарной лестницы – она оказалась намертво схвачена изнутри, а может и вовсе запаяна.

Оставался только один вариант – лихой, не для всех. Взобраться на парапет, пройти по нему, как цирковой артист, перепрыгнуть на бетонный козырек. А уже с него подтянуться на общий балкон и выйти этаже на третьем, где никто не задумается тебя искать.

Кем надо быть, чтобы осилить такие трюки? Надев наушники, я включил режим случайной песни. Пусть Вселенная сама выдумает для меня ответ.

Ответ оказался пространным, как будто выдернутым из сувенирного шарика предсказаний:

И когда выпадает шанс, надо брать все грехи на себя

Бог любит сиять, в лучах нашего убожества ему краше

Вынеси мук, сколько сможешь унести из этой пещеры Скорби

Дракона нет на входе, ты же сам все понял…

Пританцовывая, я с разбега беру препятствие парапета.

– Да ладно, – говорю сам себе, хотя из-за музыки не слышно голоса. – Чего тут сложного?