Темнеет рано. Невидимое из-за свинцовой пленки солнце забралось за горизонт часу в шестом, а свет я включить поленился. Так и сидел в глубоком кресле и щурился от слепящего света телевизора, когда зазвонил сотовый.

– Ммм, – мычу в трубку. По ту сторону шумит дорога. Машины пролетают с шелестящим рокотом.

– Ты у меня? – спрашивает Митавский. – Что делаешь?

– Лампочки выкручиваю.

На самом деле последний час я наблюдал за жизнью мультяшных кроликов, ищущих себе новый дом. Голосами британских кинозвезд семидесятых зверьки рассуждали о жизни и смерти, делились шаманскими практиками и дрались друг с другом столь рьяно, что во все стороны летели анимированные клочки шерсти, мяса и липкий кремового цвета гной. Удивляет, что в нашу эпоху неопуританства такую жесть вообще допускают в эфир.

– Хорошо, – успокаивается Митавский. – Я боялся, что чем-нибудь интимно предосудительным занят. Через полчаса буду с гостинцами и гостями.

– Проказа с тобой?

– Да. Мы столкнулись на районе. Она чудо как хороша.

Следует какая-то немая перепалка с тычками. Представляю, как Ерголина отвешивает Митавскому череду тумаков, как автоматической очередью. Улыбаюсь. Леша притворно защищается и говорит шепотом:

– Убери бардак, пожалуйста.

На этом связь обрывается. Я нехотя выползаю со своего лежбища и включаю свет. Прямые лучи от потолочной лампы освещают картину раздрая. Творческий беспорядок, хотя Митавский далеко не поэт. Собираю с пола носки: парные и грустные, одинокие – без пар. Складываю в мусорный пакет бутылки из-под сидра. Митавский в последнюю неделю задумался о здоровье и перешел с крепких сортов на яблочную бормотуху.

Даже окно открыл, хотя сигаретную вонь уже ничто из этой квартиры не вытравит. Город за грязным стеклом живет вечерним темпом. Из центра тянется глухая пробка, издали она похожа на праздничную иллюминацию.

Последняя неделя прошла под знаменем расслабляющего быта: общага-институт-библиотечный архив. Мой маршрут был однообразен и в этом его прелесть. Никаких сбоев в программе, все течет своим размеренным чередом. Какой идиот вообще придумал, что такая прогнозируемая скука является проклятьем? Население Земли прямо сейчас приближается к восьми миллиардам человек и только восьмая часть от популяции может себе позволить рай офисного планктона. Если ты имеешь возможность вечером просто сесть перед телевизором с банкой пива и залипнуть в сериальное мыло, то ты счастливчик. Ты забыл о том, что на белом свете существует смерть.

Да здравствует эпоха интернета, доступной еды, кредитов, высоких нефтяных цен, стабильности, мнимой и истинной, марвелизации, душных айтишников, старой демшизы, антиррокупционных расследований – так я считаю. Просто посмотрите, как замечателен этот мир, в которым вы можете позволить себе простое бессмысленное существование. Когда мысль о высоком – это в первую очередь о высоких ботинках, которые стоило бы прикупить к зиме.

И правда, стоило бы прикупить. Путаясь в мыслях, я перемещаюсь между кухней и гостиной, транспортируя с собой кружку с остывшим кипятком. Кажется, я немного взволнован. Сегодня мы идем в клуб «Степь» – тот самый, в который якобы билеты не достать. Как и ожидалось, для Леши эта невыполнимая миссия оказалась сущим пустяком. Какие-то ниточки из его странного тусовочного прошлого были потянуты – в результате клуб на Депутатской улице пал перед нами ниц.

Мне нравится эта поэзия места. Депутатская улица. Название-то какое, а? Сразу видно, что исключительно богемная точка на карте. «Степь» появилась в странный период жизни нашей страны. Когда танки Таманской дивизии расстреливали московский Дом Советов, здесь проходил крупнейший рейв с этой стороны Уральского хребта. В эпоху наивысшей моды в «Степи» выступали омские гаражные панки и одухотворенные свердловские рокеры, напевающие стихи Кормильцева под монотонную гитару. Потом пришло время бандитского сатирического хип-хопа. За ним снова вернулись рокеры. История циклична.

Дважды «Степь» горела – один раз точно от поджога, кому-то сильно мешалась. Зализав раны, она открывалась вновь, всем назло. Идея первобытного клубного веселья оказалась неискоренима.

Пошерудив дольше нужного в замочной скважине, в квартиру вваливается Митавский. У него в руках пакет с логотипом дорогого столичного магазина.

– Гуманитарная помощь жертвам вещевого рынка, – говорит он и бросает пакет мне. – Переодевайся.

Несколько часов назад, когда я пришел в гости дожидаться вечера, Леша не смог вынести моей антимодной одежды. Сказал, что в таком виде меня ни в одно приличное заведение не пустят.

«Манера одеваться выдает в тебе, Ио, патентованного штриха» – так он объяснил. И поехал на родительскую квартиру, подбирать мне обновку из своего старого гардероба. В теории я по комплекции как раз повторял его трехлетней давности. Классе в десятом в гипофизе Митавского резко начал вырабатываться гормон соматотропин, и он за одно лето вытянулся почти на десять сантиметров. К счастью, с той поры его вкус к одежде сильно не изменился. Мне достались пара неплохих рубашек, толстовка с японскими иероглифами и брюки до щиколоток. Последние я брезгливо утрамбовал назад, сохранив верность потрепанным джинсам.

Ерголина хмыкает, поправляя вьющиеся локоны. Она словно не решается пройти и переминается с ножки на ножку в прихожей. На Проказе этот кошмарный красный берет, как тогда в морге, а еще легкий плащик и заправленная в юбку вызывающе бесформенная футболка. Она сползает на левое плечо, но почему-то это смотрится совершенно невинно. Как и блестки, рассыпанные под глазами яркими переливающимися искорками. Этот вид без слов объясняет, почему у Леши внезапно проснулось желание прибраться.

Натянув толстовку, я спрашиваю, что на ней написано. Нельзя носить вещи, смысла которых не знаешь. Вдруг там какая-нибудь оскорбительная дрянь.

– Нэнго Сёва, объясняет Митавский. – Что в переводе на понятный означает «Эпоха просвещенного мира». Круто, да?

Мы садимся за обширный кухонный стол. Митавский пытается сообразить какое-то подобие дружеского чаепития, но не может найти заварку – она в этом доме никогда не пользовалась спросом. Поэтому мы ограничиваемся кофе. Я дежурно хвалю Проказу за милый вид, она шипит, как дверь троллейбуса, и отворачивается.

– Неудобно, – буркает она. – Вульгарно и холодно ногам. Но мы же идем в место, где так принято, верно?

Нам стало немного проще в последнюю неделю. Понятнее, что ли. Иррациональный страх сменился осмысленной ненавистью к моей персоне. А что я, собственно, хотел, когда шантажом вынудил ее провести с нами этот вечер? Мне не очень верится, что мы сможем найти в «Степи» хоть что-то полезное. Только в бульварных детективчиках улики смирно дожидаются, пока их найдут.

Говорят, Тишину уже похоронили на родине. Она приехала из какого-то мелкого населенного пункта на севере области. Там начинается вечная мерзлота, и могилы не выкапывают, а выдалбливают длинными металлическими ломами. Девочку сложили в деревянный ящик и тихо погрузили на дно двухметровой ямы. Если шел дождь, то гроб ухнули прямо в бурую лужу. Мастера прикопных дел не рассусоливают.

Откуда знаю? Откуда и все – из слухов. Еще судачили, что в день отправки цинкового груза в городе поднялся шторм. Он вывернул несколько столетних деревьев в парке и сорвал крышу заводского цеха. В этом при желании тоже можно увидеть какие-то мистические смыслы.

Митавский вызывает такси. Когда я набрасываю подаренную капитаном куртку, Ерголина недовольно указывает на нее мизинцем. В этом жесте очень много омерзения и кокетства.

– Ты поедешь в этом?

– Другой у меня нет. Боишься, что меня заберет полиция моды?

– Как знать. Что-то мне подсказывает, что эта куртка принесет тебе много неприятностей.

Ерголина могла бы сказать прямо, но не сделала этого. Сейчас уже понятно, что это была такая изощренная месть. Наказание за мой демарш недельной давности.

Просторный седан везет нас на темную улицу за городским драмтеатром. Так уж повелось, что это местечко давно облюбовано самыми одиозными заведениями, кующими особый стиль ночной жизни. В ряд стоят несколько знаковых для города клубов с однотипно крутыми названиями. «Вирус», «Жук в муравейнике», «Давос». На их фоне «Степь» смотрится уважаемым старожилом с самыми длинными очередями и недружелюбной охраной, точно тесанной из огромных кусков мрамора.

Перед входом Ерголина тайно подсовывает мне в руку вдвое сложенный бумажный лист.

– Так будет проще, – говорит она и пропадает за изолирующим звуки балдахином, накрывающим вход в «Степь». Разворачиваю лист и ухмыляюсь. На что ты надеялся, латышский стрелок? На теплое послание? На оборванном аккуратно по линейке листке фотография Тишины. Печать плохонькая, но от невинной улыбки бросает в дрожь.

Охранник долго изучает меня, недовольно просит поднять руки и хлопает по карманам. Как менты тогда, в закоулке у библиотеки. Один в один, знакомая ведомственная школа.

В «Степи» кипит человеческое варево. Толпа гудит, кричит, выбрасывает вверх руки, как бы создавая рябь на воде. С разноцветном свете стробоскопа блестят испарины на красивых молодых лбах. Дуэт из двух парней, патлатого и лысого, рвут гитарные струны и кричат в микрофоны:

– И на утро первым делом ты не схватишься за ножик. Я почти в этом уверен, ты начнешь свой день с улыбки. Мы согласны с тем, что город…

– Изощренный вид пытки! – заключает толпа, и стены дрожат от этого крика круче, чем от колоночных басов.

Я стараюсь выискать в толпе Ерголину или хотя бы Лешу – он повыше. Но чего тут найдешь, в регулярно наступающей тьме. Мы движемся урывками, как будто из нашей жизни вырезали каждый второй кадр.

Разумеется, мне нужно к бару. Не то чтобы я решил нарушить свое кредо трезвенника, но именно там я наверняка смогу найти не только Митавского, но и ответы. В заведениях ночной жизни выстраивается четкая иерархия. Есть случайные залетные, вроде меня. Есть редкие посетители и старожилы, и все они, так или иначе, попадают в поле зрения бармена. Он всегда на посту и знает все на свете.

– Можно водички? – спрашиваю у парня за стойкой.

– Газ, без газа?

– Которую бесплатно.

В тот момент у меня на кармане всего одна мятая банкнота с изображением Соловецкого лагеря. Больше нет и не предвидится. В идеале, она еще пригодится, если припозднюсь и буду катиться в свой мрачный пригород на такси.

Бармен показывает мне язык – такой вот сервис – и ставит на липкую поверхностью стойки стакан воды из-под крана.

– С вас ноль.

– Прекрасно.

Я показываю ему фотографию. Бармен щурится, комично изображая близорукость. Наверное, это часть образа, немного патетичный способ сойти за своего в доску кореша. И выжать из наивного гостя чуть больше денег для прожорливого кассового аппарата.

С чего я взял, что в «Степи» вообще есть кассовый аппарат?

– А ты типа, – кривит ухмылку бармен. – Частный сыщик?

Я объясняю невпопад. Потерял знакомую, хорошая девчонка, может, и получиться что-то могло. Это же не преступление – искать человека, если между вами пробежала искра?

– Прости, но справочное бюро сегодня не работает. Вчера не работало, и завтра тоже работать не будет.

– Жалко тебе, что ли, – обижаюсь я. – Счастья меня лишаешь.

– На такие вопросы без ордера не отвечают, брат.

С этими словами бармен отворачивается от меня, устремляясь угощать подвыпивших студентов на другой стороне своего угла. Детектив из меня получился прескверный – из тех, которые становятся героями комедийных сериалов и почти все время проводят в арендованном на окраине городка затхлом офисе. Мрачно допив жесткую воду, я брожу между танцующих. Много работаю локтями, расталкиваю и отдавливаю ноги. Если кто-то изучает меня, то подхожу и показываю фото Тишины. Все разводят плечами. Не знают или просто не хотят говорить.

Идя курсом зюйд-зюйд-вест, я все-таки натыкаюсь на Митавского, воркующего с какой-то девицей. В руках у него бокал вычурной формы, с которого свисает завиток апельсиновой корки.

Митавский, завидев меня, мигает распахнутой ладонью. Сначала пять пальцев, потом три. Восемь из десяти всего навсего, ничего особенного. Но я не решаюсь подойти и испортить контакт. «Алексей, как же вы немоногамны», – думаю.

– Это ты здесь ходишь и всем свои неприличные фотки показываешь? – кричат на ухо. Я оборачиваюсь.

Передо мной стоит очень приятная девочка. Красивая – не то слово, которое могло бы ее описать. У нее очень ярко выраженные скулы, подчеркивающие общую болезненную худобу. Таких любили в девяностые, в эпоху «героинового шика», но и сейчас находятся поклонники этого женского жанра. Выбеленные волосы спадают на голые плечи. В правом ухе у девчонки радикальный пирсинг – четыре прострела, залатанных кольцами.

– Допустим.

– Вынюхиваешь? – недоверчиво кричит она мне все в тоже многострадальное ухо. Руки сцеплены в замок и вытянуты вниз, что делает девочку похожей на примерную старшеклассницу.

– Исключительно ради благого дела.

– Знаем мы такие «благие дела». Сначала ходят такие, а потом девицы пропадают…

Она что-то знает? Или же просто придуривается? Я спрашиваю, как ее зовут.

– Юдифь, – отвечает она.

– Какое странное имя. Библейское.

– Не знаю, может и библейское, – отмахивается Юдифь. – Ты один здесь трешься?

Мне не нравится этот вопрос, он стратегически значимый.

– Друзья где-то рядом, – пространно замечаю я. Пусть сама думает, сколько их, этих друзей, здесь ли они или курят на улице.

– Хитрый, – подытоживает Юдифь и берет меня за руку. – Пойдем, с тобой поговорить хотят.

– Кто?

– Господин Косой, – девочка прилаживает волосы. – Знаешь Косого?

– Нет, не знаю.

– Вот и познакомитесь. Ты ему сразу не понравился.

Странно, ведь я такой славный парень. Подумал тогда: пойдешь – точно попадешь в историю. Как пить дать попадешь, не отмажешься. А не пойдешь – засмеют, подумают, что трусишь.

Естественно, пошел.

Юдифь ведет меня из зала в темный коридор напротив входа – в черноте замаскированы туалетные кабинки и неприметная лестница на второй ярус «Степи». Из-за мельтешащего света я даже не приметил его наличия.

– Не пялься, – бросает Юдифь, когда мы поднимаемся по лестнице. Она идет впереди, в обтягивающих джинсах. – А то придется вырвать твои глаза и скормить их собакам.

Я принимаюсь с напускным интересом изучать коммуникации, ползущие по потолку. Они ведут наверх, в небольшую лоджию, нависающую над танцполом. Три или четыре, не помню точно, маленьких столика, аудитория нагретая и вальяжная, растекается по неудобным стульям.

Разгоряченные панки внизу громко призывают вернуться какого-то Джохара, а Юдифь подводит меня к столику, за которым и сидит тот самый Косой.

Он и правда Косой – буквально, как Жан-Поль Сартр. Один глаз на вас, другой куда-то на Кавказ, жуткое зрелище. На проблемах с глазами сходства заканчиваются. Навряд ли великий французский философ питал страсть с широким брюкам, бомберам и бандитским шапочкам, не закрывающим ушей.

Я сажусь. Косой протягивает мне свою татуированную руку. На кисти что-то вроде масонского глаза, запаянного в корабельный иллюминатор. Мы здороваемся. Рукопожатие у Косого крепкое, он проверяет мои кости на прочность.

– Чо тут забыл? – спрашивает он без прелюдий. Видно, что человек занятой. Верная Юдифь вынимает у меня из рук уже малость пожеванный бумажный лист и преподносит Косому на вытянутых руках.

– Прям Юдифь и Олоферн, – к сожалению, мое умничанье остается без внимания. В среде «Степи» никому неинтересны домашние мальчики, еще в школе знавшие главные религиозные сюжеты.

Косой не в восторге от того, что увидел. Сминает снимок Тишины и бросает его на стол рядом с наполовину выпитым бокалом пива.

– Знал ее? – спрашивает он и нервозно облизывает губу.

Надо включить дурака, решаю я. Самая лучшая из имеющихся у меня в запасе тактик:

– Кого? – говорю и усмехаюсь. Косой тоже скалится, но недовольно, как от зубной боли. – Ты кто вообще такой? Местный домовой?

– Степовой, – поправляет Косой. – Домовые в домах живут, а я в «Степи» хозяйствую. Вроде бы понятная аллегория.

Вот как оно повернулось. В тот вечер попался мне самый настоящий клубный делец, большая пружина из местного механизма. Опустим подробности, думаю, ясно и без них. Косой торговал в клубе отнюдь не виски.

Степовой недовольно кривит губы и елозит желваками.

– Подругу мою. Тишину. Знал?

– Знал, – отвечаю. – Но недолго. Толком не успел – наверстываю.

– Нехорошо у мертвых в прошлом копаться, – учит меня Косой. – Старики как говорят: о мертвых либо хорошо, либо ничего. А тут нарисовался – хрен сотрешь. Людей от работы отвлекаешь…

Это он, похоже, о бармене. Я поворачиваю голову вправо. Действительно, из уютного гнездышка на верхотуре открывается вид точно на стену, заставленную бутылками. Удобно, наверное. Всегда можно определить, кто уже достаточно напился.

– …Гостей баламутишь. Сам не танцуешь, другим не даешь. Зачем все это, спрашивается. И не разделся даже. Для кого гардероб придумали?

Куртку я и вправду не снимал. Не потому что боюсь, что сопрут. Просто, если честно, в ней чувствуешь себя немного защищеннее. От ножа не убережет, а менталочке проще.

– Я ненадолго. Зашел-вышел. На кой мне раздеваться?

Косой жадно пьет. Оставшееся пиво усасывается в три глотка.

– Унеси, – приказывает он Юдифи. – И потом потеряйся.

– На сколько? – спрашивает она, как будто вообще не удивилась.

– На полчаса.

Покачивая бедрами, Юдифь исчезает в лестничном зеве, напоследок одарив меня хищной улыбкой. Она похожа на дворовую кошку: повадками, тонкостью линий, природным пофигизмом. Косой подбирает со столика белоснежную пачку сигарет, известная недешевая марка, и тоже встает.

– Пойдем воздухом подышим? – предлагает он. – Музыка здесь говно.

– А почему тогда тут тусуешься, если фон не нравится?

– Бизнес, – объясняет Косой. – Эта музыка привлекает платежеспособную аудиторию. Тут либо кайфовать за мелкий прайс, либо страдать за крупный. Каждый сам решает. Пойдем, пойдем.

На первом этаже мы сворачиваем не вправо, в шумный зал, а идем мимо клозетов к черному выходу. Жаль, мне хотелось еще раз пройтись в толпе. Может, Ерголину увидеть. Как-то обозначиться, чтобы меня не потеряли. Вернее, чтобы в случае чего знали, где искать.

Косой босяцки играет связкой ключей: то отпустит их, то подкинет назад, ловя в кулак. Бряц-бряц.

Улица все такая же влажная, и меня, взопревшего, тут же бросает в дрожь. Дверь ведет в узкий глухой двор с потухшими окнами. Такое чувство, что никто в этом доме давно уже не живет. «Степь» всех выгнала из квартир шумом, грязью, приезжающим на разборки ЧОПом. Косой дает мне сигарету, и я беру из вежливости.

Показалось, что если не взять, то и разговора никакого не получится. А его и так не получилось.

– Она хорошая была, Тишина, – печально изрекает Косой и закуривает. Он стоит таким образом, что его больной невидящий глаз целит мне прямо в кадык. Косой невысокий, весь жилистый и крепкий. Угрожающий какой-то. – Любил я ее, что ли. Не знаю. Может, и правда любил? Как тебя зовут?

– Иоаким.

– Пффф, – закатывает глаза Косой. – Вот что с людьми стало? Пропали куда-то все Сергеи, Андреи. Александры даже куда-то запропастились. Одни Иоакимы да Юдифи в стране. И прочие Даздрапермы. Вот ты, Иоаким, любишь кого-нибудь?

Я пожимаю плечами:

– Маму с папой. Еще, может, Эмиля Дюркгейма. Но он умер сто лет назад.

– Читатель книжек…

Косой протягивает мне горящую зажигалку, укрытую рукой для ровности огня. Я не умею закуривать. Я вообще не умею многого, что кажется нормальным для взрослой жизни.

Когда огонь только лизнул уголок сигареты, зажигалка гаснет – Косой отпустил кнопку. Мы смотрим друг на друга.

– Куртка у тебя классная, Иоаким, – говорит он. – Мусорская.

Тут до меня дошло – в момент, когда Косой сделал волшебный взмах рукой, точно колдовал, вообще многое прояснилось. И слова Ерголиной, и тот факт, что охранники в метро стали смотреть на меня инаково. Через рамку металлодетектора лишний раз не гоняли.

Если бы папа в свое время настоял, то меня в третьем классе отвели на самбо – у нас в городке многие на него ходили. Но мама решила, что это не для меня. Поэтому почти до самого выпуска из школы я ходил на пианино. Вот так и вышло, что и инструментом не овладел, и блок ставить не научился.

Не помню даже, какая рука была: левая, правая. Рабочая. Зажигалка взлетает над нами, и кулак выбивает у меня из носу искру. Заряд снизу оказался такой силы, что я, по-детски ойкнув, тут же сложился в припаркованный у дома мусорный бак.

Косой хватает меня за многострадальную куртку. Нежно так, будто заботится, чтобы я не упал:

– Погоны содрал, шеврон снял. Думал, все? Никто не заметит? Сука.

– Оааоау, – мяукаю я, ошалевший от такого вопроса. Во рту набирается теплое и железное, а сигарету я вообще раскусил. Теперь не только солоно, но и все нёбо в липкой табачной мешке. Степовой продолжает работать, методично, как на мясокомбинате. Длинным и размашистом ударом он вбивает коленку мне в живот. Еще раз, еще, и только потом отпускает, чтобы я мог наконец-то принять горизонтальное положение.

Я лежу у мусорки, хватая воздух ртом. В глазах салют. Косой бросает рядом с моим лицом сигарету и тушит ее ярко-желтым кроссовком. Чтобы я видел.

– Замечу тебя тут еще раз, – говорит. – Будет совсем по другому. И своим передай, опричникам, чтобы кого покрепче присылали.

«Да нормальная же куртка», думаю я, когда Косой уходит назад в свою «Степь» и закрывает засов. Из носа хлещет, что с бахчисарайского фонтана. Пытаюсь поднять голову – слышится звон, как комары ночью пищат. Большие комары, размером с собаку.

Тут уж не до гордости, какая она может быть при таком-то позоре. Я подползаю к раскинувшейся посередь двора луже и умываюсь прямо из нее. Нос болит и надувается, словно спелый фрукт. Вот так, на карачках, я и передвигаюсь по двору, трясу головой, гоняя засевшую в голове мошкару.

Натыкаюсь взглядом на что-то круглое, блестящее алюминиевой гранью. Это плеер, старый сидюк? Сажусь рядом с ним по-турецки, как дите, верчу его в руках, нажимаю на кнопочки. Открываю – внутри живет диск. Обыкновенная болванка, без каких-либо пометок.

Музыка говно, говоришь. Лучше надо следить за своими сокровищами, когда бежишь или кого-то метелишь.

Помещаю наушники в ушные раковины и нажимаю на самую большую кнопку. Плеер жужжит и выдает мне протокол рок-н-ролльных мудрецов:

Жить – это значит смотреть, как

Твой труп стоит на ногах

И пытается не упасть.

И пытается не упасть.

Если солнце не взойдёт,

То какой-нибудь идиот

Согреет нас…

Со стороны смотрится, будто во дворе молится пьяный израненный Сиддхаттха, плюется, вытирается рукавом, смотрит в небо, где ни одной звезды не видно. Не знаю, сколько сидел. Песни две, потом первую еще три раза. В конце концов, поднялся на ноги и побрел искать выход со двора. Стыдно, наверное, но в тот момент ни о Ерголиной, ни о Митавском не подумал. Вообще ни о ком не страдал – разум почистили до основания.

А плеер я, естественно, себе оставил.