— Хр-р-р, люди. Тяжело их нахождение… как… взаимопонимание.

Всё ещё не отошедшая от случившегося, я лениво перевела туманный взгляд на невесть когда успевшую подсесть рядом на кровать Ахру. Вспомнить бы ещё, зачем я вообще сюда пришла. То есть в эту комнату… или помещение? Всё-таки пещера есть пещера — этот «рукав» от главной части отличался разве что наличием, собственно, кровати, платяного шкафа да маленького комодика для мелочёвки.

Остальные же соратники… лишь духи ведают, чем они там сейчас занимаются. Мне же просто хотелось побыть одной.

Но увы.

— С эльфами такое тоже бывает, хотя и очень редко, — в конце концов, через силу, натянуто улыбнулась я в попытке скрыть всё ещё досаждавшую нервозность.

Но тут же нахмурилась в сомнениях и добавила:

— Постой, а у зверолюдов как-то иначе? Ваши пары никогда не ссорятся?

Да, эта нервозность всё же из-за Герга. И Эвелин. Точнее — из-за того, чем их эта странная встреча окончилась. В особенности обронённой им фразы. «Очищение»… Что это вообще значило? И стоит ли мне задумываться над этим вовсе? Но из головы так запросто не выкинешь…

Зато можно перенести эти переживания на другого, чем я невольно и воспользовалась.

— Никогда, — фыркнула в очередной раз Ахра. — Самка и самец оставлять потомство. Забота потомство на плечи старые волки, нет пригодный для охота. Семья быть весь стая. Два сородич союз нет смысл.

— Но вы же разумны…

С трудом удержалась от оговорки «вроде как»: прозвучало бы наверняка грубо. Да и кто я такая, чтобы делать выводы по одному лишь их представителю, верно?

Как бы там ни было…

— Мне казалось, именно этим мы прежде всего и отличаемся от животных: умением образовывать личностные, не коллективные, связи. И наивысшее проявление развитого мозга — это способность любить.

— Мы есть животные.

— Эм… я не это имела…

Кажется, не получилось высказаться деликатно. Надеюсь, я её не обидела? Не хотелось бы зачинать свежие конфликты, когда ещё старые толком не…

— Твой род есть животное. Человек есть животное. Так говорить Пустой. Это ложь?

— Ну… не то чтобы совсем ложь…

Духи тебя прокляни, братец, и чему ты только её учишь?! Лучше бы языку поднатаскал как следует!

— Нет разница. Мой сородич знать любовь. Пара два сородич нет смысл, так. Но пара есть. Редко. Сделать… нет… образовать союз требовать высокий… нет… высший доверие и понимание. Нет для потомство. Для избавление слабость. Слабость нет тело. Слабость дух.

— Вы рассматриваете любовь лишь как компенсацию духовной слабости?

— Вы так… нет… тоже. Пусть вы нет признание — правда есть так.

— Ну… в какой-то мере… возможно.

Честно, даже и не знаю, как это парировать. Глупо отрицать, что какая-то часть людей — да и эльфов наверняка тоже — действительно заводят семьи просто чтобы не быть одинокими. У них даже поговорка соответствующая имеется: стерпится — слюбится. Но за всех говорить не возьмусь. Я уж точно на такое бы не пошла. Даже просто думать об этом неприятно, не то что примерять на себя.

Но вот взгляд скользнул по проходу, где вдали маячила сгорбившаяся над этим… как его… компьютером, точно, фигура братца — и эта назойливая мысль лишь сильнее закопошилась.

А у него как? У них с Эвелин? Они оба не являются теми самыми «частями», что лишь бегут от одиночества? Насколько истинны их чувства? Насколько крепка их связь? Глубоко понимание и желанно разделение чувств своей половинки? В смыле настоящие чувства — не сотворённые злосчастной печатью?.. И имеет ли это смысл вовсе?

Ох, уже голова побаливать начала. Нет, хватит с меня дум на сегодня. Вообще всего. Хорошо бы просто завалиться на кроватку, где я так удачно присела, и проспать добрые часов восемь. А лучше двенадцать. Да, вредно для организма, но получение ран тоже не особо-то способствует здоровью, поэтому и плевать.

Одно радует — наибольшая из наших проблем, кажется, разрешилась. Герг постарался на славу. Хоть и путём доведения собственной жены до слёзной истерики. Если не вовсе до нервного срыва с вытекающей депрессией.

Что ж, раз эти чудные термины я узнала именно от братца, то ему с этим и справляться. Благо, ему не впервой доказывать, что его непомерное самомнение хоть и всё ещё не выдерживает здравой критики, но по меньшей мере не с потолка взято. Ну или не с небес, ладно, остановимся на этом варианте.

— Нет ты проблема.

— …А?

И без того ломаный мизандийский теперь вовсе показался мне лишь набором отдельных звуков, отчего я недоумённо выпучила глазёнки на зверолюдку.

— Нет… — привычно на миг задумалась та, силясь сформулировать речь. — Это нет твоя проблема. Пустой и Колдунья. Они… их проблема — их проблема. Ты нет участие. Только наблюдение. И помощь… нет… поддержка, да. Проблема пара — решение… как… внутрь круг, да.

— А, поняла, — невольно выдала улыбку. А следом и облегчённый вздох. — Спасибо, Ахра. Правда. Мне приятно, что ты беспокоишься.

— Обратно нельзя… нет… иначе нельзя, да, — осклабилась та… вернее, просто казала клыки. Но я почему-то восприняла это как улыбку. — Ты есть часть стая. Мой стая. Я доверие ты. Нет смотреть ты эльф… как… хр-р-р…

— Не погляди, что я эльф? — предположила я.

— Так! — довольно — я надеюсь — взбрыкнула та. И тут же показала большой когтистый палец, оттопыренный вверх: да, это явно знак одобрения… и я догадываюсь, кто её этому научил. — Эльфы поведение… как… заносчиво? Ты — нет. Ты хорошо поведение. Ты нравиться Я. Я желать ты добро.

— Эм… спасибо… наверное.

Прозвучало несколько грубовато. В смысле, от неё — я ещё сдержанно отреагировала!.. Но, думаю, сказано это было от чистого сердца, так что…

— Дауны! Общий сбор!

Ох, принесла нелёгкая. А я уж надеялась, что успею вздремнуть хоть часик-другой. Вот честно — не помешало бы: раны под бинтами зудят просто невыносимо. И я была готова ради даже малейшего покоя задавить любые навязчивые мысли.

— Так необходимо грубить?

Как ни странно, перёд меня опять среагировал Шиногара, не погляди, что я чуть ли не галопом выскочила в центральный зал, умудрившись обогнать в такт мне подорвавшуюся Ахру. Он что, вообще от братца не отходил? Ему в принципе не требуется отдых? Аж завидно.

— Заткнись, — сухо проронил Герг, даже не поглядев на него.

Вообще ни на кого: застывшие в смешанных чувствах глаза не отрывались от горящего… экрана, точно, этого его компьютера.

И спустя недолгую заминку прошептал, не нахальным, не потешным… ни хотя бы строгим — абсолютно безликим, даже каким-то неживым голосом:

— Всем немедленно подготовиться к отходу. Мы возвращаемся на корабль.

— Причина? — тут же строго вопросил Шиногара, скрестив руки на груди.

— Она была права. — Лежавшая поверх… клавиатуры, да, ладонь Герга медленно сжалась в кулак, издав тихий, но осязаемый моим ухом хруст. — Нас изначально не должно было здесь быть. Вас так точно.

— Прекрати уже свои глупые спектакли, — пуще прежнего нахмурился белоснежный эльф, явно утрачивая терпение. И я его более чем понимала. — Либо ты вводишь нас в курс происходящего — если ты сам вообще имеешь хоть какое-то представление, в чём я уже сильно сомневаюсь, — либо я отстраню тебя от командования… какое ты сам же себе и выдал, не пойми на каких основаниях.

— Да что ты? — братец наконец развернулся на стуле — я и не знала, что тот умеет вращаться — и одарил соратника холодным, беззлобным, но и всяко не добрым взглядом. — Мало нам монстрятины и фанатиков — хочешь, чтобы мы сами поубивали друг друга? На потеху этим?

— Я хочу, чтобы ты наконец взял себя в руки. Ради нашего же всеобщего выживания.

— Именно это я и предлагаю. Мы выживем, только если уберёмся с этого поганого острова. Есть возражения?

— А Эвелин? Мы её тут бросим? Ты её тут бросишь?

— Силой нам её не переубедить — сам видел. Я сделал всё, что было в моих силах. Теперь всё зависит от неё самой. И если в этой запудренной не пойми чем головёнке осталась хоть одна здравая извилина — она вернётся… Должна вернуться.

— А если нет?

— …Тогда нам уже некого дожидаться.

Шиногара напрягся всем телом. Уж от кого-кого, а от него проявление явственно нарастающего гнева никак не ожидаешь. Была готова поклясться чем угодно, что подрагивающие у бедра пальцы вот-вот норовили сжаться в кулак, дабы отвесить кое-кому забористой оплеухи. А то и разбить лицо в кровь… Если не схватиться за меч, ознаменовав призыв к немедленному поединку чести. И духи нам свидетели — он был в своём праве…

— Как…

Но белоснежный воин, осёкшись, тут же расслабил мышцы и медленно сдвинул пронзительный сощуренный взгляд правее от Герга. Туда, откуда донёсся сдавленный, но преисполненный жгучими, бушующими подобно огненному вихрю, эмоциями натужный голосок.

— Как ты смеешь?!

А именно — на меня. Чьё лицо небось пылало, не погляди на золотистый от природы оттенок кожи, словно поспевшая вишня. Кто сама была готова обрушить всю накипевшую злость на голову — а то и по более уязвимому местечку — человека, некогда бывшего мне любимее и роднее кровной семьи. И чей неистовый рёв, прорезавшись сквозь едкий, разъедающий горло ком, сотряс пещеру до землистой осыпи с каменной крошкой.

Да как… как у него только язык повернулся сказать такое?.. Уму непостижимо… Не верю… Я отказываюсь верить!

— Мену…

Округливший глаза Герг вдруг замер с приоткрытым ртом, успев выдавить лишь одно слово. Моё имя. Какое он более не вправе был произносить. Не после озвученного… Нет, прежде всего — такого гнусного решения, принятого единолично!

Но вскоре тот издал протяжённый вздох, сомкнул губы… и развернулся обратно к экрану.

— Я не хотел этого говорить… Но раз уж вы никак не уймётесь… Слушайте внимательно: перечитывать не буду.

И бегло прочистив горло, после сплюнув куда-то под ноги…

— Судовой журнал ковчега «Пандора». Запись под номером тысяча сто сорок семь. Дата: семнадцатое марта две тысячи сто пятьдесят девятого года. Оператор: доктор Элиас Воронцов, старший научный сотрудник миссии «Пандора»… Мы потеряли связь с Землёй уже около месяца назад — двенадцатого февраля. Последний пакет данных содержал только обрывки: тревожные отчёты о гравитационных аномалиях на орбите, сбой глобальной сети и… странный, повторяющийся сигнал на частоте резервного канала. Как будто кто-то пытался передать только одну цифру: «девять». С тех пор — тишина. Ни «Одиссея-двенадцать», ни колонии Марса, ни станции в поясе Койпера не отвечают. Мы пытались выйти на «Семеновод-два» — резервный ИИ на Луне. Ничего… А сегодня утром, примерно в семь тридцать, в секторе Икс-девять-девять-один-ноль-ноль-три была зафиксирована аномалия класса «Пси»: гравитационные сенсоры вдруг показали отсутствие массы там, где ранее располагалась колония «Нова Тарсис». Ни обломков, ни излучения. Только информационный вакуум. Как будто объект был вырезан из пространства и времени. ИИ «Семеновод-один» классифицирует это как коллапс локальной причинности. Он рекомендует эвакуацию… Но куда? Ни одна из ближайших планет не проходит по минимальным требованиям: либо ядовитая атмосфера, либо отсутствие магнитосферы, либо признаки недавнего космического катаклизма… Видит научное сообщество, я никогда не был верующим. Но если вдруг это читает кто-то не из выжившего экипажа… или вовсе не из представителей человеческой расы — молю… нет — заклинаю: выполните протокол «Последний Сад». Выберите планету с устойчивой биосферой, запустите генетические линии, восстановите цепочки жизни… Сохраните то немногое, что каким-то чудом останется от нас. Нашу флору, фауну… сам человеческий генофонд. Не дайте умереть тому, что мы взращивали и развивали на протяжении нескольких тысяч… нет — миллионов лет. Да здравствует Земная Конфедерация. Да здравствует разумная жизнь во вселенной…

Все присутствующие без исключений замерли в ожидании. И когда прозвучало финальное «конец записи», единодушно выдохнули. Нет, большую часть зачитанного, уверена, не понял никто, включая и меня. Но все уловили общую суть. Точнее, ключевое слово — катастрофа. Не отдельно взятого города или даже государства. А целой цивилизации. Масштаб трагедии, который доселе казался невероятным… нет — недопустимым. Целый мир… Нет — множество миров. Они просто… исчезли? Как? Почему? Кто повинен?.. Или что?

— Понятия не имею, как, откуда и зачем тут эта запись, — первый нарушил тишину… совсем не своим, обрётшим гнетущую подавленность на грани предсмертного хрипа, шёпотом Герг. — Да и знать не хочу… Самое главное и так понятно.

— Ч-что именно? — выдала я робким голоском, до боли вцепившись ногтями в задрожавшие ладони.

Но вот братец поднял на меня остекленевшие, под стать мертвецу, обречённые глаза с вот-вот грозящимися навернуться слезами, но пока выдаваемые себя лишь едва заметным блеском.

И они служили самым что ни на есть очевидным ответом. Ответом на вопрос, который не следовало задавать. Ни вслух, ни про себя.

— П-прости, я не…

Спеша исправить непростительную оплошность, я с непомерным усилием оторвала ногу от пола, дабы приблизиться и обнять, не зная, чем ещё облегчить такую боль…

— Нет.

Но прорезавшийся из поджатых губ тяжёлый выдох меня тотчас остановил, вынудив лишь немо взирать на склонившего голову Герга. То ли в попытке скрыть слёзы, то ли унять неизбежно сопутствующую им боль в груди… То ли усмирить выедающую душу ярость.

— Дело не в уничтожении моего дома, — натужно, даже рычаще выдавил Герг, скрипя зубами… и что есть силы впиваясь ногтями в железную столешницу. — Это уже в прошлом… Нас должно заботить будущее… И если мы останемся… его также сотрут с лица земли.

— Мне жаль, что твой мир постигла такая участь, — осторожно начал Шиногара, потянувшись ладонью к его вздрагивающему плечу. — Но с чего ты решил, что это непременно коснётся и…

— С того, блядь! — взбрыкнул Герг, с силой отбив протянутую руку и вмиг подорвавшись со стула, отчего последний опрокинулся и с дичайшим визгом заскользил прочь. — Если до тебя ещё не допёрло, мать твою, я охотно расшифрую: случился полный и тотальный пиздец вселенского масштаба! Мой мир… а то и всё ебаное человечество сгинуло к хуям! Просто по ебаному щелчку пальцев! Никто даже отреагировать не успел! А тот простой факт, что об этом узнали мы, вообще хуй пойми в каком мире… и даже вселенной… У тебя, нахуй, ничего в головёнке не свербит?! Думаешь, это сраное совпадение?! Какой-то прикол?! Да ебись конём такие!..

Ухо пронзил резкий, звучный, хлёсткий шлепок. Поплывшие было глаза вмиг сфокусировались на дёрнувшейся в сторону, да так и застывшей в полоборота, раскрасневшимся лицом ко мне, головой братца. А следом невольно уловили плавное движение уже опускавшейся к бедру левой белоснежной ладони.

— Возьми. Себя. В руки, — размеренно, с паузами, будто втолковывая дитя незнакомые тому слова, произнёс Шиногара.

— С-с-сучёныш, — тут же прошипел в ответ Герг…

С налитыми кровью глазами? Буквально — казалось, и белки, и зрачок медленно заволакивал некий алый туман… с тусклым, но уловимым свечением?

О нет… Если это… Это очень плохо!

— У-у-убью-ю-ю! — проревел… проревело это, некогда бывшее Гергом, и уже разворачивалось к Шиногаре с отведённым в сторону крепко сжатым кулаком.

Эльфийский воин с мимолётным замешательством в сощуренных глазах проворно отскочил назад — человеческий кулак пронёсся в считанных дюймах от его подбородка.

Не проронив ни слова, Шиногара принял боевую рукопашную стойку — хвала духам, не додумался обнажить оружие…

В отличие от Герга, чьи руки тотчас скользнули по поясу — звон стали — и пальцы уже поигрывали на рукоятках короткого меча и кинжала: братец доселе никогда не прибегал к орудованию парными клинками — значит, настроен предельно серьёзно. Не осадить. Не унизить. Уничтожить.

— П-прекратите!

Не успела опомниться, как уже стояла между ними с раскинутыми руками — настолько стремительным вышел рывок.

— Уйди, — первым отреагировало оно в облике Герга.

Однако на спешащее оттолкнуть меня… или вовсе «устранить».

И это благой знак!

— Герг… Нет — Жора, — зашептала я, с трудом припомнив имя этого. — Не надо. Не делай этого, прошу.

— Про-о-очь! — взревела сущность неистовым, изливающимся первобытной жажды крови звериным рыком.

И всё же осмелилось сделать шаг вперёд. Быстрый, но не переходящий в рывок. Прежде всего это — акт устрашения, тут и думать нечего.

Я вздрогнула. Но не из страха — из банального рефлекса, как если бы спину окатили студёной водой: неприятно, но не более. Соглу, если скажу, что не чувствовала от этого какой-либо угрозы. Я просто не сочла нужным её замечать… будто устав испытывать страх.

Существо сделало ещё шаг. Я тоже. На плечо легла жаркая ладонь и настойчиво потянула назад, но я тут же сбросила её: отступать поздно — или я остановлю его, или умру. Я не смогла остановить сестрицу… так хотя бы его защищу! Прежде всего — от самого себя!

— Ты берёшь тело под контроль, когда хозяин слаб и уязвим, — сглотнув, выдавила я сдавленным голосом. — И если ты делаешь это из желания защитить, не уничтожить, — я благодарна тебе. Правда. Но сейчас это излишне. Ты должен знать Герга лучше кого-либо: он вспыльчив и часто желает того, о чём впоследствии горько жалеет. Сейчас — тот самый случай. Шиногара не враг. Никто из присутствующих здесь. Твой хозяин запутался. Не поддавайся его чувствам. Пусть они кажутся справедливыми… или даже приятными. Но если ты правда желаешь помочь — отступи. Верни ему контроль. Тебе не нужно защищать его. Я это сделаю… Обещаю.

И улучив момент, пока оно пребывало в замешательстве, быстро сократила оставшуюся дистанцию и обвила торс братца, крепко, но нежно прижавшись своей грудью к его.

— Слова могут лгать, это правда. Тогда пусть за меня говорит моё сердце. Можешь не слушать, что я говорю. Но послушай его. И прими верное решение.

По коже волной разошёлся колючий морозец. Скосила взгляд — по шее скользило лезвие кинжала. Медленно, без нажима, но не предвещая ничего благого.

И всё же страх мало-помалу начал закрадываться, и я невольно зажмурилась… но не отпустила: пальцы лишь сильнее вцепились в грубую ткань на мужской спине.

Тревожная тишина — я не смела даже вдохнуть…

Но вот холод отступил. А в следующий миг уши цапнул противный лязг с последовавшим кратким дребезжанием.

Я осмелилась открыть глаза. Руки братца теперь безвольно висели по швам. Меч и кинжал ныне лежали у ног. Тут же послышалось прерывистое натужное дыхание. Меж которого просочился неожиданный, но узнаваемый всхлип.

Макушка почувствовала слабенький удар чего-то прохладного… и влажного. Медленно, боязливо подняла голову — обращённое к потолку лицо Герга сморщилось в мучительной агонии, а по щекам скатывались горькие… или вовсе обречённые слезинки.

— Всё хорошо, — собравшись с силами, зашептала я, ослабив хватку и взявшись разглаживать едва уловимо вздрагивающую спину. — Не держи эти чувства в себе — дай им волю. Не нужно превращать боль в ярость. Прими её. Перевари. И отпусти. Как это делают люди. Не становись монстром лишь потому, что так легче… Не уподобляйся Эвелин.

На последней фразе братец, будто подкошенный, свалился на колени, утягивая меня следом. Мгновение — и мы уже сидели на полу, прижимаясь телами, уткнувшись лицами в плечи друг другу. Он — заливая слезами мои волосы и накидку. Я — продолжая нашёпывать что-то успокаивающее, уже сама не понимаю что, и поглаживать его спину и затылок.

Складывалось чувство, будто мы поменялись ролями. Теперь не Герг мой опекун, а я его. И подобно матери, я могла лишь позволить выплакаться несчастному ребёнку — пусть не телом, но душою, — оставаясь рядом и смиренно выжидая спада эмоций.

«А ведь, если подумать, они оба как дети, — невесело усмехнулась про себя. — И если на одного я худо-бедно смогла найти управу, то что поделать с другой?.. Эвелин… Что же творится у тебя в душе?.. Вернёшься ли ты к нам?.. Одно я знаю точно: ты всё ещё не потеряна безвозвратно. И что бы здесь ни происходило на самом деле… какая бы угроза ни повисла над нами… над нашим миром… я никуда не уйду. Тут и думать нечего. Если Гергу недостаёт сил, чтобы принять этот вызов — я восполню недостающее. Чего бы это ни стоило. Это моя клятва тебе… Вам обоим».