— …ну приплыли.

— А на что ты надеялся, когда решил попросту дать дёру?!

— Ух ё… Можешь не орать под ухо? И вообще, дай подумать.

— А ты умеешь?!

— Слышь, ты, жёнушка номер два! Я тебя могу и на землю сбросить, прямо на задницу, если не убавишь колонки!

— …Убавлю что?

— Молчать, говорю. Не отвлекай меня. Ща батька всё разрулит, только дай минутку.

— Какая ещё, раздери нас духи, минутка? Сестрица уже рядом!

— И чё теперь?! Прикажешь мне заболтать её до отключки?! Или соблазнить и занять интересным делом прямо в этой сраной грязной?!. О, а ведь идея!

— Б-богов ради, братец, о чём ты только?!.

Несмотря на кучное столпотворение у приставной лестницы — единственного оставшегося выхода, — Герг умудрился без помех поставить меня на ноги. И даже проскользнуть вовне, представ один на один, лицом к лицу с медленно подступающей мягким — даже расслабленным, будто играюче — шагом Эвелин. От такой нелепой, как ни погляди, выходки остальные невольно замерли и обернулись. Включая тех, кто успел взобраться на добрую дюжину ступенек — только сапоги и проглядывались из густеющей на высоте мглы.

— А ну ка, подержи его этими дырочками вверх.

Я и осмыслить не успела, как цепкие мужские пальцы рывком приподняли мою руку — и в следующий миг на ладонь лёг узнаваемый… и несущий за собой лишь неприятные воспоминания плоский стеклянный артефакт.

Ох, духи, он и правда собирается?..

— Бен а ми, бейбе! — с неожиданной страстью воскликнул Герг, хлопнувший вскинутыми к потолку ладонями.

И аккурат, когда на моей ладони вдруг зазвучал стремительный, в чём-то даже агрессивный струнный аккорд, братец каким-то неведомым чудом за мгновение сбросил имеющийся верх — и куртку, и рубаху разом, — оголяя… ого, вполне атлетичные рельефные мышцы, не погляди на худобу… тут же крутанулся вокруг себя на одной ноге и застыл в очень странной позе, мимоходом встряхнув… ягодицами?

Что за очередную сумасбродную глупость он только?..

Но вот аккорд завершился — мгновение выжидательной тишины — и с началом энергичной… даже пылкой мелодии, сочетающей знакомые струнные, звон то ли колец, то ли колокольчиков и ритмичный цокот каблуков о дерево, встрепенувшийся Герг…

Логика подсказывала, что движения в такт музыке до́лжно воспринимать танцем. Однако что это за музыка? И почему движения такие… рваные? То есть в один миг руки смещались грациозно-плавно, как если бы гончар с любовью обласкивал глину для придания красивой формы. Но уже в следующий — воинственно-резво, будто наносили ожесточённые удары по иллюзорному противнику: стремительно, выверенно-точечно… и агрессивно-сокрушительно. Лишь ноги неустанно и почти неизменно выстукивали каблуками сапог по грубой каменистой поверхности в едином темпе с другими незримыми, но прекрасно слышимыми танцорами.

И как ни странно, представшее зрелище больше завораживало, чем отталкивало. Эта энергичная бойкость и чувственная страсть — Герг осязаемо излучал их. Словно маг, испускающий ману в процессе ритуального таинства…

Ох, самой не верится, что говорю это, но меня в какой-то момент бросило в жар. Какой ужас — он же мой названный брат… а в какой-то мере и приёмный отец. Да простят меня духи за столь непозволительные мысли.

— Мне помнится, ты не любил танцевать.

К счастью, порочную иллюзию вскоре нарушил донёсшийся сдержанный, даже бесстрастный — и чудом уловленный мною на столь значительном расстоянии — голосок так и не сдвинувшейся с места, продолжавшей держаться ровно и невозмутимо Эвелин. И это несмотря на довольно громкую музыку!

— Не считал это востребованным, — чуть ли не пропел кокетливо Герг, успевший незримо сократить дистанцию и в своём безумном танце уже обтекающий супругу по широкой дуге. — Но сейчас особый случай.

И сделав глубокий вдох…

— От слов молебных скверный прок — так пусть тела ведут диалог! Фламенко — страсти буря поглоти и лёд моей ненаглядной растопи! Ми амор!

— Ты ещё и к поэзии неравнодушен, — с неизменной холодностью… хотя, как мне показалось, едва уловимо дрогнувшим голосом протянула она, смещая лишь голову для отслеживания положения, осмелюсь полагать, всё ещё вероятного для себя противника.

— Се ля ви, — звучно выдохнул он…

И, внезапным стремительным рывком сократив дистанцию, скользнул руками по её талии и шее и вынудил откинуться спиной назад, заключённую в подобие объятия. Дерзкого, в чём-то, быть может, грубого, но безобидного.

Эвелин застыла в немом, хорошо считываемым через взгляд, однако безответном протесте: вздрогнувшие руки так и остались свободно висеть, даже не испустив и слабой ауры заряженной маны. Её старательно невозмутимое и его игривое лица разделяли ничтожные дюймы. Неподвластное любому смертному время, будто испытав не меньший шок, вынуждено прервало неумолимое течение, погрузив мир в стазис, — казалось, даже музыка стихла.

Надеюсь, это уже коне?..

Однако в следующий миг «жизнь» возобновилась: Герг резво закружился в танце с едва держащей равновесие Эвелин. Пара оборотов — и высвобожденная сестрица отшатнулась с приоткрытыми, вероятно, из-за нехватки воздуха, губами, а братец вновь отбивал ногами чудной ритм в гордом одиночестве.

Да сколько ещё будет продолжаться эта… несуразица?

В какой-то момент Герг и вовсе, исполнив акробатический пируэт, взялся кружиться… стоя на голове с разведёнными ногами и скрещёнными на груди руками?

Нет, ну это уже форменное безобразие! Чего он только пытается добиться?!

Благо, долго сие не продлилось: мелодия, словно утратив терпение, резко оборвалась — и братец тут же ловко вскочил, приземлился на сведённые вместе ступни и застыл с чуть склонённой головой, держа одну руку поперёк живота, а другую наискось вдоль груди, чуть касаясь указательным и средним пальцами колючей щеки.

А финальным штрихом выступил придыхательный, будто утомлённый, но ничуть не убавивший в страсти шёпот:

— Я весь твой — только протяни руку.

У меня просто не было слов. Нет, в голове крутилось множество самых красочных эпитетов, но выразить их гласно казалось не только неуместным — непосильным. И чего бы на самом деле ни добивался Герг, одно у него вышло бесспорно: лишить всех напрочь рассудка.

Всех, кроме одной.

Я в страхе наблюдала, как хранящая на лице ожесточённую холодность Эвелин сделала шаг ему навстречу. Затем ещё один. И ещё.

Вот она застыла почти вплотную с Гергом — их разделял какой-то фут, если не меньше. Оба схлестнулись испытывающими и будто изучающими нутро взглядами. Тревожное ожидание побудило меня затаить дыхание.

— Любопытно, — наконец тихо заговорила сестрица. Но не столь тихо, чтобы мои напряжённые уши не смогли разобрать речь. — Застывшая напротив левой щеки правая рука — это часть исполнения? Или защитная стойка от возможного удара?

Герг медленно сощурил глаза…

Но уже в следующий миг расплылся в довольной сверкающей улыбке.

— Что тебя так развеселило? — в такт ему сузила глаза Эвелин.

— Что я оказался прав, — игриво протянул тот…

И вдруг расслабился телом, аж опустив руки, словно угроза миновала. Что очевидно не так!.. Ведь так?

— В чём? — ещё глуше вопросила сестрица, как мне показалось, слегка напрягшись в скулах.

— Ты бы не задала такой вопрос, если бы не имела даже малейшего желания отвесить мне пощёчину. Твоя ведущая рука — правая, как и у большинства. Синк эбаут.

— Почему ты решил, что я хочу отвесить тебе именно пощёчину? Не ударить в нос, грудь или живот? В конце концов, я могу прибегнуть к техникам — там ведущая рука не имеет значения, сам знаешь.

— Тогда зачем было подходить? Полюбоваться моим прекрасным ликом?

— Например, дать тебе последний шанс одуматься и помочь мне по доброй воле.

— Брось, сладкая, мы оба знаем, что ты не церемонишься, если уже обозначила для себя цель и наиболее практичные для её достижения средства. По крайней мере в обстановке, где ты всё контролируешь.

— У меня был абсолютный контроль, пока не заявились вы. И в особенности ты — самая хаотичная погрешность в любом, даже идеальном плане.

Ситуация обретала совсем уж невнятный характер. Один смотрел с неприкрытым бахвальством и даже надменностью. Другая, напротив, с едва сдерживаемым волнением, до последнего прячущимся — и это не оставляло сомнений — за маской негодования. Они словно поменялись ролями… И кто теперь кому угрожает? И угрожает ли вовсе?

— Ты прекрасно знаешь, что дело совсем не в этом, — вдруг смягчился Герг, и в лице, и в тоне, одарив супругу таким редким, отчего столь ценным заботливым и проникновенным взором. — У тебя с самого начала не было никакого контроля.

— Как это?..

— Потому что самый важный контроль — он внутри. Над самим собой. И его ты утратила в ту же секунду, как стала одержимой этим сраным голосом.

— Но он…

— Привёл тебя сюда? А ты хотя бы задумывалась, с какой целью? Тебе уже не тринадцать — неужели ты до сих пор не поняла, что из себя представляет реальный мир? Хоть мой, хоть твой — любой из существующих?

— Мне всё равно. У меня достаточно сил, чтобы…

— Чтобы убивать? Открой глаза, Эвелин, — ты была готова убить нас. Своих боевых товарищей, кто прикрывал твою спину. Своего мужа, кто любит тебя больше собственной жизни. Наконец свою подопечную, ради кого уже ты поклялась отдать свою жизнь, если так распорядится судьба.

Завороженная, без прикрас, пламенной речью, я запоздало подметила, как в мою сторону покосились блестящие в лучах эфирного фонаря, дрожащие изумрудные очи. Я не могла разобрать детали на таком расстоянии. Это… просто слепая убеждённость: она смотрела на меня с нарастающим ужасом, и никак иначе.

— Это всё он, не так ли?

— Что? — развернулась к нему сестрица, подав колеблющийся… и начавший малость сипеть голос.

— Голос. Он внушил тебе остановить меня силой?

— Нет, это… это было моё решение. Ты не оставил мне выбора, поэтому…

— Ты минутой ранее была недовольна моим появлением. И это же ты ясно дала понять при первой нашей встрече на острове. Но почему-то в промежутке между ними, в очень определённый момент ты поменяла мнение. Интересно, почему?

— Я ничего не меняла… просто твои знания могли ускорить…

— С каких пор ты любишь куда-то торопиться? Тем более когда у тебя всё под контролем, с твоих же слов? Выходит, это была ложь?

— Нет, я…

— Или ты попросту сама не понимаешь, что тобою движило, а теперь пытаешься выстроить связную логическую цепь? Очень похоже на психологические манипуляции.

— По мне, это ты сейчас пытаешься мною…

— В конце концов, действуй ты сознательно, всё как следует продумав и взвесив, сейчас бы не позволила мне и шагу сделать — сразу сковала бы по рукам и ногам, чтоб наверняка. Чего ж замешкалась?

— Я не… Ох, ладно, признаю, ты меня дезориентировал. Мне стало любопытно, для чего тебе…

— В любопытстве ли дело? А может, я просто сумел наконец достучаться до тебя? До истинной тебя.

— Я знаю, кто я, Герг. — Эвелин уже не шептала — она шипела сквозь зубы, смиряя его злобным, даже убийственным взором. — И уже поняла, чего ты добиваешься. Лучше замолчи по-хорошему. Иначе…

— Иначе что?

Сестрица вздрогнула и напряглась, когда братец вдруг зашевелил руками. Но те лишь раскинулись в стороны и застыли. Не просто без агрессии — оставляя все возможные уязвимые точки на теле без защиты.

— Валяй, — твёрдо, с вызовом огласил он, взирая сверху-вниз. — Пощёчина, удар или какая из ебучих техник — я всё приму…

И помешкав, заметно тише добавил:

— Если это вернёт мне прежнюю Эвелин. Какую я знаю и люблю всем сердцем. И ради которой я готов спуститься хоть в саму эту вашу Бездну. Не раздумывая и не сомневаясь. Да будет так.

— Ты…

Успевшая сжаться в кулак правая рука Эвелин явственно задрожала, не предвещая ничего благого. Как и прорезавшийся сквозь поджатые губы сдавленный, не иначе как от бушующей ярости, шёпот.

— Я тебя…

И это наконец позволило мне сбросить цепенящий страх и сделать неуклюжий, но решительный первый шаг.

Следом, превозмогая боль в застывших мышцах, ещё один.

На третьем скорость заметно возросла — мне вот-вот удастся перейти на бег, нужно лишь приложить больше усилий и…

— Как же я тебя ненавижу!

Но на пятом я вновь застыла как вкопанная, ошеломлённо разглядывая вмиг усевшуюся на корточки, спрятавшую лицо в обхваченные руками колени, ныне кажущуюся по-детски маленькой фигурку. Коя принадлежала некогда воинственной и беспощадной девушке, пережившей то, чего многие зрелые мужи даже в кошмарных снах бы не встретили.

— Я знаю.

И которую тотчас заключил в нежные объятия опустившийся следом Герг, поглаживая её вздрагивающую спину и продолжая нашёптывать… что-то, теперь уж совсем неразборчивое. И предположу, куда более интимное. Не в дурном смысле. А нечто глубоко личное, касающееся лишь их двоих…

Ну или я хочу верить в это.

Казалось бы, кризис миновал и можно наконец вздохнуть с облегчением. Но затхлый воздух до сих пор заполнял лёгкие через раз, будто разделяя со мной ожидание чего-то… если и не худого, то бесспорно неожиданного. Схожие чувства испытывали и остальные: я слышала позади лишь разминочное трение подошв о камень да скупые обрывки, даже тень, ругани — не в злобе иль страхе, но в замешательстве иль вовсе потрясении. Никто не мог предсказать наверняка, что произойдёт не то что завтра — через мгновение.

Вот глаз отметил слабое шевеление сжавшейся фигурки Эвелин — не уверена, что это было: то ли она захотела оттолкнуть Герга, но тот ей не позволил, крепко держа в объятиях, то ли её пробрал гулящий по тоннелю сквозняк.

Но уже в следующий миг оба, как по команде, выпрямились. Герг убрал руки с её спины. Но тут же скользнул ими вдоль плеч и подхватил безвольные девичьи ладошки. Он что-то прошептал… отчего-то надев маску суровости — только взгляд остался прежним: любящим, заботливым… принимающим. Эвелин, напротив, опустила глаза под ноги, храня молчание и неподвижность.

Сердце успело выстучать раз десять, пока её губы наконец не зашевелились в ответ. Но тут же вновь сомкнулись. Одна короткая фраза. Одно-единственное слово. Или вовсе лишь глоток воздуха. Я могла только гадать. И смиренно ждать. Даже найди в себе силы преодолеть желанные ярды до них, я бы не посмела. Ведь эти слова наверняка предназначались только ему. Всё произошедшее — их личное дело. А я… мы, все остальные — не более чем свидетели. Безголосые. Бесправные.

Эвелин вдруг отпрянула… Нет — скорее отстранилась, сделав плавный шаг назад. Без агрессии. Без отвращения. Её лицо, насколько мне было видно сбоку, вовсе не выдавало эмоций.

Герг безо всякого сопротивления позволил её ладошкам выскользнуть и спуститься вдоль бёдер. Он больше не порывался коснуться её. И ничего не говорил. Только смотрел. Без попыток надавить или что-то понять. Он ждал. Как и все мы.

— Ч-чего? — невольно вырвалось у меня со вздохом, когда Эвелин вдруг развернулась и размеренно, даже отчуждённо — не от людей, от самого мира, — зашагала прочь, в противоположную от нас сторону.

Герг же, задержав короткий взгляд на её удаляющейся спине, также развернулся, но уже по направлению к нам. Без радости на лице. Без горечи. Только в глубокой задумчивости.

И как это прикажете понимать?

— Могу забрать?

Его первые слова по сближению со мной. А я могла лишь немо глотать воздух в попытке… даже не выдавить что-то — хотя бы осмыслить.

В итоге молча протянула руку с его стеклянной штуковиной. А он молча забрал и убрал в поясную сумку.

— И что это было, Пустой? — пришёл мне на выручку Шиногара, подав настороженный голос.

Братец одарил белоснежного воина невзрачным взглядом. И вместо ответа повернул голову в сторону Эвелин. Чей эфирный фонарь почему-то исчез. И чью фигуру вот-вот поглотит мрак протяжённого извилистого тоннеля.

— Освобождение.

Герг молвил это так тихо, что пробравшийся в уши набор звуков не сразу отложился в разуме. Не как осмысленная речь.

И вновь развернувшись к нам, он добавил уже заметно громче и грубее:

— Чё встали, варежки разявили? Спектакль окончен. Вылазим уже нахер из этой дыры. Да поживее.