Том 2. Если это и правда конец

14.

Знаешь, люди, что уже от всего отказались, лучше всех умеют улыбаться.

Так сказал Ворон.

Когда запечатываешь в глубине души все эмоции, будь то радость, печаль или ненависть, лицо не теряет своего выражения… Оно улыбается.

– Когда люди оказываются в безвыходном положении и уже ничего не могут поделать, они просто [сдаются] и улыбаются.

Солнце начало клониться к горизонту.

Стоя спиной к залитому алым окну, моя мать сделала ко мне шаг или два.

Она шла без единого звука, как истинная леди. Как ни странно, меня поразило то, что даже в такой момент матушка не позабыла о своей дворянской гордости.

Меня привлекли её неброское, но с мягкими плавными чертами лицо, прямая спина и двигавшиеся в женственном жесте кончики пальцев.

Её было не назвать умопомрачительно красивой, но её осанка и утончённые манеры привлекали внимание.

Впрочем, так было, пожалуй, с большинством аристократок.

Те, кто облачён в роскошь, чем-то отличались от других в своих манерах и речи.

Большое влияние на то могли оказать среда и обстоятельства воспитания. Возможно, именно поэтому дети благородных семей выглядели настолько величественно и достойно даже в юном возрасте.

Вкратце, аристократы были созданиями, что выделялись вне зависимости от того, что они делали.

Даже я, с моей невзрачной внешностью, должна была быть похожа на них.

Платье на мне было не совсем величественным, но и не дешёвым. Хороший пошив был обеспечен кропотливыми трудами мастера. В зависимости от материала будут разниться плетение и швейная строчка.

Удивительно, но у многих людей намётан глаз на подобное.

Вот почему, стой я посреди улицы, меня бы не обделили вниманием.

… Однако.

Я также знаю и то, что единственное, что высоко оценили бы, – наряд на мне.

Сама я не стоила ровным счётом ничего, и я была не настолько глупа, чтобы этого не понимать.

Когда меня в одной из моих жизней продали торговцу людьми, он не поверил, что я дворянка.

Если надену другую одежду, сделаю другую причёску или окажусь в другой среде, то в мгновение ока покину категорию дворянства.

Таков был мой предел как человека.

Соберись вокруг меня аристократы, меня бы не только похоронили, но и вовсе бы не заметили.

В этом смысле мы с матерью были схожи.

Но верно и то, что между нами были определённые непреодолимые различия.

Пускай внешность моей матери не настолько яркая.

Излучаемая ею атмосфера совершенно не похожа на мою.

Поскольку мы с ней были связаны кровью, то и черты лица должны быть в чём-то похожи, но я была самой обычной заурядностью и всё равно как-то от неё отличалась.

Возможно, всё дело было в её весёлой, спокойной и расслабленной манере поведения. Многих, вероятно, поразит до глубины души этот неповторимо непринуждённый облик, уютом окутывающий всех и каждого.

Вероятно, подобное не обрести посредством образования. Быть может, то была её природная [предрасположенность].

Она оставалась такой даже сейчас.

Выглядела настолько спокойной, что, казалось, не испытывала и малейшего беспокойства.

– Илия, почему это у тебя? – её голос звучал спокойнее обычного.

Я быстро отвела взгляд, но вовсе не потому, что испытала прилив вины за то, что украла чай из комнаты младшей сестры.

Просто моя мать смотрела мне в лицо так пристально, что я содрогнулась от силы её взгляда.

Смотрела ли она когда-нибудь на меня такими глазами, казалось, отчаянно к чему-то взывая?

– Из комнаты… Сильвии…

– Украла, не так ли? – я немного растерялась, не решаясь что-то сказать, но матушка заговорила гладко, без колебаний. – Так делать нельзя.

Ты ни в коем случае не должна была так поступать, – добавила она с озабоченным видом, будто вразумляла маленького ребёнка.

Не то, чтобы она винила меня или злилась, просто мягко, по-доброму упрекала, но почему-то от этого сердце у меня ёкнуло. Она никогда не разговаривала со мной подобным образом, даже в детстве.

После того, как я стала невестой Солея, роль направлять меня была возложена на личных горничных. Меня никогда вот так напрямую не упрекали.

… Мы всё равно что самые обычные мать и дочь, разве нет?

– То дитя, должно быть, бережно их хранило.

В обстановке комнаты чувствовалась пышность, подобающая графской жене, но вот число выставленных на всеобщее обозрение предметов мебели было не так уж и велико.

Комната была под стать матери, наряжавшейся на вечерний приём, но в остальном предпочитавшей одеваться скромно.

Если бы не разбросанные по ковру бутылочки, то был бы самый обычный день из жизни матери, радушно встретившей зашедшую её навестить дочь.

Но я не помню, чтобы наши отношения были такими хоть единожды.

Мы никогда не проводили достаточно времени вместе.

– Матушка, что это такое…? – разнёсся в тихой комнате мой дрожащий голос.

Настолько неуверенный, что даже мои собственные уши, казалось, уловили лишь его эхо, доносящееся издалека.

Однако человек передо мной, казалось, ясно меня расслышал, и легонько склонил голову вбок, сохраняя на устах лёгкую улыбку.

Несмотря на ласковый взгляд мне стало не по себе от ощущения, будто за мной наблюдали.

Всякий раз, когда смотрела в эти глаза, мне приходилось напрягаться и раздумывать, что нужно произнести.

Потому что для меня [мать] не была безоговорочный союзником.

С того момента, как подошла к концу моя первая жизнь, между мной и моими родителями была воздвигнута незримая стена.

Нет, быть может, я единственная, кто так считал.

Однако это ни в коем случае не было заблуждением.

Неудивительно не верить в их любовь, когда они так легко отпустили свою закованную в кандалы дочь. Так я думала, исходя из своей ситуации.

Я даже подозревала, что у них, быть может, изначально не было ко мне не то, что любви, но даже привязанности.

Даже когда правительственный чин зачитывал мне обвинения, я была одна.

Пускай это была лишь формальность, меня спросили, есть ли у меня возражения; помню, как кричала, что меня обвинили ложно.

В месте, где на моей стороне не было ни души, я просто повторяла одно и то же снова и снова.

Отец отказался от меня уж давным-давно.

Помню, моя мать пришла увидеть моё лицо лишь единожды.

Но не с целью осудить ложные обвинения в адрес её дочери, не защитить её невиновность.

То была просто встреча с глазу на глаз, чтобы попрощаться.

…В день, когда был утверждён мой приговор и меня должны были доставить в тюрьму.

Меня посадили в экипаж с железной клеткой вместо стен и собрались повезти в темницу, куда заключали порочнейших из грешников.

В тот момент моя мать появилась одна, без сопровождающих.

Поскольку то задумывалось как шоу и пример в назидание, в день моего заключения в тюрьму собралась гигантская толпа.

В толпе зевак показалась моя мать.

Взбудораженная толпа даже не заметила в том просто одетом человеке дворянина.

Но я узнала. Потому что этим человеком была моя мать.

Показалось, что наши взгляды пересеклись. Потому я просунула руку меж железных прутьев, решив, что она пришла мне на помощь.

Закованные в цепи ноги болели, но мне было всё равно.

Я плакала и кричала, заявляя о своей невиновности.

Однако матушка просто повернулась ко мне спиной и ушла.

Увидев её решительную, как всегда уверенную спину, я отчётливо поняла, что меня бросили.

Не было ни горечи, ни печали: моя мать бросила меня легко, без какого-либо выражения на лице.

Оставляя за спиной дочь, упрямо цеплявшуюся за железную решётку с мольбами не уходить…, интересно, что в тот момент чувствовала мать.

– Как что, просто целебный чай.

Я была не настолько глупа, чтобы не распознать неестественность в мягко распустившейся на губах матери улыбке.

Она была похожа на таковую у маленького ребёнка, коего лишили драгоценной игрушки или тщательно спрятанного сокровища.

Но в ней не было ни печали, ни гнева. То было странное выражение, некая смесь удивления и замешательства.

Для матери это было чрезвычайно эмоциональное лицо. Ведь она всегда была идеальной леди.

– … Вы ведь знаете, что в нём, правда?

Подобрав упавшую к ногам бутылочку, матушка вздохнула:

– С чего ты взяла, что не знаю? В конце концов, разве не я его сделала? – от её голоса, в коем звучало искреннее любопытство, по лодыжке у меня пробежал холодок.

Я опустила взгляд и увидела, что мои ноги окрасились в алый. Мои плечи задрожали, я гадала, в чём дело, но вскоре поняла, что это был солнечный свет.

Солнце всхлипнуло перед тем, как окончательно лишиться своего блеска. Почему-то мне показалось именно так, и я перевела взгляд на окно.

Комната матери располагалась на верхнем этаже особняка.

Здесь всегда было солнечно, так что оставалось светло даже на заходе солнца.

Пока я наблюдала за собственной тенью, тянувшейся от мысков моих туфель, впереди ко мне медленно приблизилась другая.

– Глупое дитя, Илия.

Думаю, я стала для неё чужой с тех самых пор, как была заключена наша с Солеем помолвка.

Вот почему меня никогда не ненавидели и не бранили.

Расстояние меж нами не позволяло ей так поступать.

Подняв глаза, я увидела, как матушка прошептала: «В самом деле, такое глупое дитя».

Несмотря на то, что она явно скверно обо мне говорила, на её лице сияла нежная весёлая улыбка. Можно сказать, она выглядела так же, как и всегда, полная сострадания и любви.

…В глазах посторонних она наверняка выглядела именно так.

– … Почему? – я намеревалась спросить прямо, но мой выплеснувший голос мимолётно дрогнул, полный беззвучного воздуха.

Я до сих пор в замешательстве и не понимаю, стоит ли мне говорить, по той причине, что не хочу в это верить.

Матушка, моя мать…

– Что Вы только… Сильвии…?

Каждый раз, как произносила хоть слово, я чувствовала острую нехватку воздуха.

Сделанный мной вдох издал свист, будто я задыхалась в агонии.

Нет, не так, неправда.

Я не должна об этом спрашивать.

Это просто невозможно, – кричал кто-то в моей голове.

– Ты ведь уже знаешь, не так ли? Илия. Что я сделала.

Знаешь, да?

Не думаю, что мать, сохранявшая невозмутимый облик и спокойный взгляд, понимала собственную вину.

Кроме того, моя мудрая мать… моя единственная мать. В то что она добровольно совершила такую ошибку, верится с трудом.

Верно, именно так я хотела думать.

Тишина, будто густой туман, липла к коже и слова медленно меня давила.

Ноги, отчаянно поддерживавшие готовое вот-вот потерять равновесие тело, словно стояли не на мягком ковре, но зыбком песчаном коме. Стоит сделать всего шаг, и я непременно упаду.

– … Пожалуйста, не пойми меня неправильно, Илия. Дело вовсе не в том, что я не люблю этого ребёнка, – нежный голос.

Он не дрожал, был лёгким и мягким, будто обволакивал.

Напоминал мне колыбельную, которую матушка когда-то давно напевала Сильвии.

Он шептала так тихо, что слетавшие с её губ слова быстро растворялись и исчезали.

Обращённые ко мне глаза были цвета свежей зелени без малейшего помутнения.

Того самого цвета, по которому я безнадёжно тосковала.

Глаза матери сияли в лучах летнего солнца, напоминая переполненные жизненной силой зелёные листья.

Когда смотрела в эти глаза, мне казалось, будто они отбирают цвет и блеск моих собственных.

Может статься, именно поэтому мои глаза были блёкло-зелёными.

Будь мои глаза освежающего зелёного цвета, как у матери.

Наверное, я бы гордилась своими глазами.

Но эти не отличавшиеся красотой глаза были единственным доказательством нашей с матерью связи как родителя и ребёнка.

Тусклый зелёный и яркий зелёный, как у моей матери. Они не похожи друг на друга, но всё же имеют кое-что общее. Цвет, который не имеет Сильвия, рождённая от другой матери.

Цвет матери, унаследованный одной лишь мной. Проступающий в нём янтарь также принадлежал моему отцу.

Верно, хоть я и была единственной, кто унаследовал цвета обоих моих родителей…

– Если Вы в самом деле её любите, то почему так поступаете? Что Вы только примешали? Это, эти чайные листы вовсе не обычные, верно? В них что-то, вредное для Сильвии, верно?

Если не уладить ситуацию быстро, вернётся Сильвия. Я вдруг опомнилась и подошла к матери.

Если подумать, что случилось с горничной и камеристкой, которые должны были побежать докладывать дворецкому?

Если он уже знает о произошедшем, то лишь вопрос времени, когда об этом прознает отец.

Однако никто ещё не знает, что мать что-то подмешала в подаренные Сильвии чайные листья.

Вот почему сейчас он будет обеспокоено не тем, сделала ли матушка [что-то], или нет.

Важно то, что я украла вещи из комнаты Сильвии.

Отец души не чает в моей младшей сестре и ни за что не спустит с рук произошедшее.

– Сильвия от природы слаба здоровьем. И подмешивать…, что-то подобное, не знаю, что конкретно, как можно,

Лекарство, что я принимала в борделе, давал нагрузку на организм с целью подавить болезнь. Особое лекарство всё ещё находилось на стадии изучения и не было доступно на рынке.

Препарат, хоть и дорогой, но тем не менее доступный, был ни в коем случае не панацеей.

Он лишь облегчал боль и замедлял прогрессирование болезни.

Поскольку он не атаковал очаг заболевания, но лишь снимал боль, это так или иначе приводило к снижению функций здоровых органов.

Я прибегла к настолько сильному препарату по одной-единственной причине: с ним я могла избежать немедленной смерти. Ради выживания у меня не было иного выбора, кроме как полагаться на это лекарство.

Чайные листья, которые мать заваривала для Сильвии. Был ли в них тот препарат, или нет… не могу сказать наверняка.

Возможно, там было что-то другое, со схожим запахом. Верно, я хочу в это верить. Но.

– Матушка, матушка, о чём…

О чём Вы только думали? – слова, что должны были прозвучать вслед, прервала матушкина улыбка.

… Пускай я хотела, чтобы она это отрицала. Реакция матери полностью перечеркнула мои ожидания.

– Это не яд.

Вместо того, чтобы вскрикнуть «тогда что же это, чёрт побери, такое?», я сглотнула.

С улыбкой на устах матушка вдруг прошла к туалетному столику и произнесла: «… Поэтому это дитя не умрёт. Ты ведь об этом беспокоилась, верно?».

Глядя в зеркало, матушка прошептала нежным голосом:

– … Но этот ребёнок…

Наши взгляды встретились через зеркало.

Наши с матерью лица, отражавшиеся в нём бок о бок друг к другу, казались совершенно чужими друг другу.

Интересно, было ли то, что я считала сходством, иллюзией, порождённой моим желанием?

– Этот ребёнок – моя драгоценная принцесса, Илия.

Я лишь кивнула в ответ на её вопрошающий взгляд. Чувствовала, что должна это сделать. Ощущала давление, требовавшее с меня согласия.

Увидев, как я согласно кивнула, матушка после спросила: «Если знаешь, то почему?» о чём-то, чего я не понимала.

Бессмысленно.

Но вопреки этому у меня было ощущение, что каждое из этих слов ведёт меня к одному и тому же исходу.

– Не следовало отправлять её в Академию, Илия. Этот ребёнок безнадёжен.

– … Безнадёжен?

– Это дитя… безнадёжный ребёнок.

– … нет…! Неправда. Ни в коем случае! Сильвия старается что есть сил, – услышав неожиданно низкую оценку своей младшей сестры, я поневоле повысила голос. Никогда бы не подумала, что матушка скажет что-то подобное.

Однако моя мать покачала головой, по-прежнему глядя в зеркало.

За прошедшие несколько минут солнце село ещё ниже, и лившийся из окна свет ослабел. Из-за этого в комнате стало темнее прежнего.

Она опустила голову, и тень упала на её лицо, лишив меня возможности прочитать её выражение.

– Я не это имела в виду, Илия. Вовсе… не это, – матушка выпрямилась и снова взглянула на меня. – Я дала обещание и обязана исполнить его. И мой муж, это дитя ему настолько мило…

Кап, – слёзы покатились из глаз матушки, напоминая танцующие лепестки цветов.

– Когда ты предложила Сильвии пойти в Академию, мне следовало возразить с большей решимостью. Но я не сделала этого, поскольку думала, что мой муж… не даст своего согласия. И всё же, это дитя, Сильвия, так отчаянно об этом молила…, полагаю, муж тоже был тронут.

Хоть и не должен был разрешать, – с губ моей матери сорвался вздох.

– О чём… вы говорите?

Взгляд матери дрогнул.

И хотя она должна была смотреть в моё лицо, её взгляд будто был устремлён куда-то далеко-далеко.

Этот затуманенный взор казался опасным.

– … Не стану говорить, что не хотела этого делать, – слова, произнесённые её дрожащими губами, были лишены какой-либо связности. Чувство было, будто её мрачный взгляд сковал всё моё тело. – Я чётко осознаю это. Что сделала и что мне предстоит сделать. Однако,

– М-матушка…?

– Господин ни за что мне этого не простит. Ведь я заставила нашу принцессу пить что-то подобное.

– Матушка,

Мать продолжала шептать, словно говоря сама с собой.

Если прислушаться к её словам, можно было истолковать их как раскаяние.

Но на её лице не было и тени сожаления. Смею предположить, напоминало ощущение пустоты, которая приходит после того, как человек добился желаемого.

– С тех пор, как начала посещать Академию, Сильвия стала куда оживлённее. Верно, намного, намного энергичнее прежнего. Потому мой муж был так счастлив. Верно, он выглядел невероятно счастливым…

Это правда, что Сильвия стала гораздо активнее, нежели раньше.

Она до сих пор болеет, но уже не так часто.

Если её хлипкое здоровье было вызвана приготовленным матерью чаем. Если принять это во внимание, то можно сказать, что она и правда пошла на поправку.

– Но это нехорошо, в таком случае. В таком случае, это безнадёжное дитя. Так… быть не должно, – сказав это шёпотом, моя мать вдруг царапнула воздух правой рукой.

На долю секунду неожиданное действие застало меня врасплох.

Я стояла на месте, не в силах сделать хоть что-то с серебристым, мелькнувшим на краю моего зрения.

Мои губы явно пытались сказать что-то вроде «нельзя, постой».

Однако голоса не было. Слова застряли у меня во рту, застыли и забили мне горло.

Мгновение, и чёрная масса пересекла мой взор с такой силой, что, казалось, пронзит меня насквозь.

Мои глаза безвольно проследили за ней.

Плюх, плесь, – со странным звуком на ковре расплылось чёрное пятно. Я уставилась на него, гадая, что это было, как что-то врезалось мне в щеку.

Налетело насекомое или ещё что похожее, – подумала я.

Я машинально попыталась отмахнуться от него правой рукой, но кончики пальцев коснулись чего-то жидкого.

Нахмурившись от склизкого ощущения, я опустила пальцы, уже собираясь подтвердить, что именно в меня попало.

Но вдруг краем глаза заметила, как рухнуло стройное тело моей матери.

… Кстати говоря, что, чёрт возьми, случилось с матушкой?

Я совершенно не могла понять, что произошло.

Хотя мои глаза должна были видеть всё произошедшее.

Я перевела взгляд на упавшую в обморок мать. Затем снова глянула на свою руку.

Алые кончики пальцев и неподвижная фигура матери. Мой взгляд кочевал с одного на другое, я шагнула вперёд.

Однако под ступнями совершенно не чувствовалось земли.

Казалось, подо мной провалился пол, на миг я потеряла представление, где нахожусь.

Зрение затуманилось с такой силой, что я было подумала, не рухнул ли особняк.

Я крепко зажмурилась, уверяя себя, что такого просто не может быть.

Знаю, что это что-то вроде анемии, головокружения или ещё чего похожего. Затем снова открыла глаза.

По ту сторону моего смутного зрения были только стены и потолок – такие же, как и всегда. Как и следовало ожидать, особняк не рухнул.

И всё же я заметила, что мой взгляд опустился ниже обычного.

Я поняла, что упала.

Не то, чтобы я была ранена, но что-то… было не так.

– … Ма… тушка…? – опираясь на обе руки, я подползла к матери, лежавшей на богатом тканом ковре.

На фоне тёмно-красного с бледно-оранжевым распустились цветы разных размеров. Оно имело сложное плетение, достойное ног благородного.

Он запятнан… кровью матери.

– Ма… туш… ка.

Дыхание участилось, я не могла вдохнуть как следует.

Я даже не смогла толком выдохнуть, и с моих губ слетел сухой голос.

Я задавалась вопросом, что мне делать, но в теле была такая слабость, что я даже встать не могла.

Я ползала по ковру, опираясь на дрожащие локти.

Туго облегавшие рукава были злом во плоти. Окоченевшее как свинец тело не двигалось так, как я того хотела.

Одни лишь мысли продолжали проявлять упорство.

– … З-зачем, почему… почему, матушка… – казалось, я кричу, но на деле мои уши уловили лишь неуверенный голос.

Словно услышав его, мать, вспоровшая собственное горло, взглянула на меня с по-прежнему сжатым в руке кинжалом.

Её тёмные глаза напоминали глаза мертвеца.

Я даже не могла сказать, в сознании ли она вообще.

Кровь продолжала литься из её шеи нескончаемым потоком.

– Матушка, матушка, – в отчаянии я дотронулась до шеи матери и обхватила её.

Однако так и не смогла ладонями остановить кровотечение. Алая влага вытекала у меня меж пальцев.

В спутанном сознании я только и могла, что озираться по сторонам, не в силах придумать подходящее средство.

– Кто-нибудь, – с трудом вышедший голос молил о помощи.

Затем тонкие пальцы матери схватили меня за запястье.

Я думала, она просто положила на меня руку, но чувство была, будто с силой держала.

С настолько ощутимой силой, что на миг я содрогнулась. Тем временем…

– Прос… ти, Илия…

Глубокий, оттенённый зелёный запечатлел моё лицо.

– … прости… меня, Илия…

Её тон был непринуждённым, она будто вела светскую беседу.

С этими словами она ещё крепче сжала моё запястье.

– Держитесь, матушка, всё будет в порядке, – я повторяла «всё хорошо, всё в порядке», как уверяла себя в детстве. – Матушка, матушка, всё в порядке, всё в порядке, так что,

Хоть и знала, что она была далека от понятия «в порядке», то были единственные слова, что я была способна произнести.

Подобные слова часто используют в ситуации, на которую просто не в силах повлиять.

Я знала, что на самом деле эти слова не имели никакой силы.

Пока я продолжала вглядываться в лицо матери, она вдруг широко распахнула глаза.

Затем, с выражением удивления на своём лике, испустила один глубокий вздох.

Мне показалось, она собиралась что-то сказать. Так что я поднесла лицо ближе и со всем вниманием на неё взглянула.

– Матушка?

Кажется, она ответила на мой вопрос. Её губы шевельнулись.

Зрачки матери расширились, будто в них промелькнула вспышка света.

– … Матушка, матушка, … матушка, матушка,

Нет, прекрати, зачем, почему,

– Нет, нет, нет… как же, как же так, не хочу…, кто-нибудь,

Сжимавшая моё запястье рука матери вдруг упала на ковёр.

Свободной рукой я давила на мамину шею. Я придавила рану гораздо сильнее, нежели раньше, но это не помогло.

Я подумала, что надо бы перекрыть её какой-нибудь тканью или ещё чем похожим, но ничего подходящего поблизости не оказалось.

Я не могла разжать рук и порвать на себе одежду.

– Кто-нибудь, кто-нибудь, придите, кто-нибудь, – я пыталась кричать, но несмотря на это не могла толком дышать и вымолвить хоть слово.

Бесполезно.

Я ничем не могу помочь. Даже сейчас я так ничего и не смогла сделать, и голос повысить не смогла.

– Матушка, матушка, – я попыталась позвать её, но ответа уже не последовало.

Ничего не отражалось в её пустых глазах, окончательно лишившихся своего света.

– … Не уходит, не оставляй меня…, пожалуйста…, матушка…! Опять…, снова ты меня… бросаешь…,

Не хочу, не оставляй меня… в подобном месте.

В моих сдавленных вздохах я молила. Моя мать больше не видит меня.

Больше не слышит моих криков о помощи.

Она, как всегда, не оглядывалась назад.