«…Засим я отпускаю тебя. Я не могу позволить тебе пробыть здесь слишком долго без риска слияния. Я передала тебе все знания, какие только мне доступны, и твоё «семя» впредь ничем не сдержано, кроме собственной воли. Делай всё возможное, дабы достичь своей цели. Я верю в тебя, моё драгоценное дитя. Это не прощание, ведь часть меня всегда будет с тобой. Я буду сопутствовать и поддерживать тебя, пока не пробьёт час нашего окончательного воссоединения. И как бы ты ни относилась ко мне и моим деяниям — помни: я всегда любила и всегда буду любить тебя… Эвелин».

— Ха-а-ах!..

Саднящие и жгучие лёгкие судорожно вобрали в себя холодящий… и кажущийся таким сладким воздух, словно я долгое время не дышала вовсе. Болезненно-щиплющие глаза после поднятия тяжёлых век рассеянно глядели на расплывчатое и покачивающееся тёмное полотно со множеством жёлтых, белых и голубоватых огоньков. Шея и копчик в мгновение взвыли тупой болью, умещённые на твёрдую угловатую поверхность. И как попыталась сдвинуться — тотчас дали о себе знать онемевшие, расходящиеся волнообразным покалыванием конечности.

— Аг… нес? — осипло, с першением в иссохшем горле позвала я свою единственную спутницу.

А когда ожидание неприлично затянулось, волнительно заёрзала, превозмогая скованность, в попытке хоть немного приподняться.

— Агнес?.. Где?.. Отве…

Благо искомая сразу обнаружилась, как удалось извернуться набок: Агнес неподвижно лежала по другую сторону… лодки?.. даже не знаю, как назвать это обтёсанное до нутра бревно, а то и целый срез древесного ствола. Как бы там ни было, мы с ней плыли на импровизированной крохотном судёнышке вдоль спокойной, освещённой скупым лунным светом реки. Значит мы уже покинули «источник» и возвращаемся домой. Хвала богам, всё позади…

— Агнес?.. Агнес!

Кое-как протянув руку, я взялась трясти спящую наставницу.

Она ведь спит, да?.. Не может же быть, что она… Нет, это невозможно… Разве кто-то может сравниться с её навыками и опытом?.. Пожалуйста, хоть бы она не…

Укрытая накидкой спина неожиданно вздрогнула, и следом разразился сухой кашель.

«Жива», — вздохнула я с облегчением и опустила слабеющую руку на холодное днище.

— Что?.. Где мы?.. — в такт мне прошепелявила очнувшаяся Агнес.

Однако, в отличии от меня, быстро сподобившаяся принять сидячее положение.

— Плывём домой, полагаю. Всё закончилось. Не знаю, добились мы чего-то или нет, но…

Не успела я договорить, как Агнес развернулась и что есть силы вцепилась в мои плечи, заглядывая в моё лицо необычайно широкими и… взбешёнными?.. белыми глазами.

— Эвелин? — строго и с неким сомнением вопросила она, не сводя с меня взгляда.

— Д-да?.. — скорей вопросительно, чем утвердительно пролепетала я, беспомощно сжавшаяся под её напором и ничего не разумеющая.

— Эвелин… Хорошо, — спустя недолгое раздумье смягчённо прошептала Агнес и медленно отстранилась, присаживаясь у бортика.

— Ч-что такое? Что-то случилось? — стараясь унять взбудораженное сердце, с дрожью спросила я.

— Это я у тебя хочу спросить, что с тобой случилось, — строго проговорила она, прикрыв глаза.

Лишь далёкие звуки лесных насекомых тревожили повисшую над нами тишину. Не знаю, сколько минуло времени, прежде чем Агнес вновь подала голос:

— Иными словами, ты ничего не помнишь?

— Эм-м-м…

В итоге я ничего не смогла из себя выдавить. А ведь правда, последнее воспоминание — как я захожу в простор меж камней, закрываю глаза… И дальше лишь смутные обрывки. Помню, как меня окружил белый свет. Как я говорила с кем-то… да, это была мама, вне всяких сомнений, в груди тотчас потеплело… но сам разговор урывчатый и неразборчивый, походящий на мешанину бессвязных слов. А дальше… Ночное небо? Да, когда я уже проснулась на реке. Между окончанием разговора и пробуждением пустующая темнота.

Сдавшись, я отрицательно покачала головой. И тотчас поёжилась. Реакция наставницы не предвещала ничего доброго. Что же я такого сделала?

— Когда я отметила пересечение безопасной грани слияния твоей энергии с источником, то попыталась разорвать связь. Однако что-то этому яро воспротивилось — твоя мана активизировалась и возвела вокруг непроницаемый энергетический барьер.

— Моя мана?.. Барьер?.. Но я ничем таким не…

— Это была не ты.

Её холодный тон пробрал меня до нутра.

— Н-не я?..

— Не знаю, каким образом… Мне ещё не приходилось сталкиваться с подобным… Но иного объяснения нет: тобой завладело что-то потустороннее. И оно безупречно владело твоим телом. Стыдно признавать, но я недолго продержалась в схватке.

— С-схватка?..

— У меня не оставалось выбора, кроме как силой вытянуть тебя наружу. Но ты отражала все мои техники. А из-за невыносимого сияния пробудившейся энергии я не могла эффективно отслеживать контратаки… Крепко же ты меня приложила… Сколько я проспала? Какое сейчас время суток?

— Сейчас ночь… П-постой, так значит, это не ты принесла меня к реке и сделала этот плот?

Агнес, невзирая на слепоту, одарила меня настолько животрепещущим взглядом, полным упрёка и умиления разом, что я буквально прочувствовала собственную глупость всеми фибрами души и неловко улыбнулась. Но последнее она, очевидно, не могла видеть.

— Куда важнее, смогла ли ты достичь желаемого. Ты чувствуешь какие-нибудь изменения в себе? — вздохнув, ровным тоном заговорила Агнес.

— Не знаю… Я только помню, как мама напоследок сказала, что передала мне свои знания и что моё «семя» более ничем не сдержанно… кажется, так.

— «Семя», значит… Насчёт знаний ничего не могу сказать, но твоя энергия теперь ощущается более… сгущённой, что ли… более плотной и яркой, — кивнула она.

— А как это понять? То есть что ещё за «семя»? И почему оно должно быть сдержанно? — нахмурилась я.

— Начнём с того, что в физиологическом понимании никакого семени или других образований у тебя нет, им попросту негде формироваться. Но есть некий параметр… величина, если проще, восприимчивости твоего тела к мане. Изначально он либо мал, либо вовсе отсутствует, если ментальные способности человека сильно ограничены. Но по мере практики эта величина растёт, и ты учишься не только придавать мане нужную форму, но и аккумулировать… впитывать её в своё тело, подобно воде. И выносливость твоего тела к сосредоточению инородной энергетики с планомерным её распределением по свободным участкам организма в обиходе именуется «семенем», то есть неким энергетическим следом, который произрастает в твоём нутре и распространяется по телу, подобно пущенным древесным корням.

— Звучит… жутко, — поёжилась я.

— О нет, ни в коем разе. У меня эти «корни» сформировались в молодости, и отражается сие в лучшем случае лёгким покалыванием вдоль конечностей, когда ты исполняешь ту или иную технику. Важнее другое. Ты… вернее, твоя мать… если это действительно была она… сказала, что твоё «семя» было сдержанно. И это, признаться, ставит меня в тупик.

— В каком смысле?

— «Семя» может начать формироваться лишь в расцветающем теле, когда организм переходит к финальной перестройке на пути зрелости. То есть начинают расти волосы на паху и подмышках, появляются доселе незнакомые запахи, у девочек ещё…

— Д-да, я всё это прекрасно знаю, п-пожалуйста, оставь подробности! — почему-то запротестовала я, неимоверно смутившись.

— И это при учёте, что ребёнок сразу начнёт практиковать магические техники, что весьма опасно без надзора… Хм, когда, говоришь, твой учитель взялся наставлять тебя?

— Ну… я точно не скажу… Думаю, мне было лет десять или около того… Он сперва посвятил меня в секрет моего происхождения, а через пару недель я загорелась безудержным желанием освоить магию… Да, где-то спустя полгода после моего десятого дня рождения, выходит…

— И как? Ты несколько лет сперва осваивала теорию, а затем перешла к практике?

— М-м-м… Кажется, я несколько месяцев изучала теорию, а потом учитель позволил мне опробовать простенькую технику по воссозданию пламени.

— Тебе ещё не было одиннадцати… Позволь нетактичный вопрос: когда у тебя пошла первая кровь?

— Б-боги, Агнес!.. Ох… Это было за несколько месяцев до моего тринадцатого дня рождения. Как бы я хотела забыть тот день…

— Двенадцать лет, ясно. Значит, уже более года как ты могла пользоваться магией…

— «Пользоваться» — громко сказано. Без камня мне едва ли удавалось создать искру или лёгкое дуновение.

— Без камня? Твой учитель ещё и камень маны тебе давал? Ребёнку?.. Бездна, не удивительно, что этого идиота выперли из общины — я бы сама его за такое…

— Пожалуйста, не говори так о нём. Даже если он совершал что-то абсурдное — он тем не менее был хорошим человеком, — насупилась я, исчерпав всякое терпение: уж слишком много людей отозвалось о нём плохо, и меня это неимоверно злило.

Агнес в свою очередь лениво приподняла веки, одарив меня бесстрастным слепым взором, и тут же со вздохом прикрыла обратно, продолжив речь как ни в чём не бывало:

— Как бы там ни было, без камня маны у тебя даже искры бы не вышло — детский разум слишком непоседлив для требуемой концентрации. Я вижу лишь одно объяснение: «семя» произросло в тебе задолго до расцвета тела. И предугадывая твой следующий вопрос: да, это нонсенс. Я бы сказала — вопиющий случай, потрясающий уклад самого мироздания. Я слышала о подобных экспериментах в застенках исследовательского отдела Академии, однако успеха они не достигли — детский разум попросту не мог совладать с протекающей по телу маной и та разрывала их на куски. Но вот ты сейчас сидишь предо мной, живая и здоровая, каким-то образом усваивающая мана-потоки и не позволяющая им свободно аккумулироваться в тебе. И твоя физиология развивается естественным путём, никаких видимых отклонений. Ты… ты самый настоящий природный феномен.

— …А?

— Тебя не просто спасли передачей чужой жизненной энергии — подобная практика нередка. Я уже сталкивалась с пережившими оную людьми, и те никогда не проявляли сверхъестественных талантов. Ты что-то иное. Твои тело и разум уже с рождения были адаптированы к воздействию маны. Странно, что в таком случае у меня без труда получилось наложить ментальный блок, но это можно объяснить психической опустошённостью, следовательно, и податливостью. А ежели ещё принять во внимание надобность сдерживания твоего «семени», то есть ограничения его истинного потенциала… Хм, такие физиологические особенности вне всяких сомнений имеют искусственный характер.

— Ис… куственный?

— Ты, ещё будучи плодом в чреве, подвергалась энергетическому воздействию неизвестной направленности. Пусть ты и сохранила человеческую физиологию, но твоя ментальная выносливость и мана-восприимчивость аномально велики. В древних записях такие искусственные порождения именовались «гомункулами». Правда, те представляли из себя по большей части дегенератов, способных лишь к тяжёлому физическому труду… Но, пожалуй, тебя вполне можно счесть идеальным их представителем, сумевшей подняться на несколько ступень выше. Занятно, что какому-то отщепенцу удалось провернуть нечто подобное без должного оборудования и…

«Гом… что?..»

Последнее я произнесла уже в мыслях — приоткрывшиеся губы застыли, не в силах издать и звука. Фигура наставницы размылась — взгляд устремился куда-то вдаль, более ни на чём не концентрируясь и оставляя меня довольствоваться безобразной палитрой разбрызганных красок. Её речь с каждом ударом сердца отдалялась, становясь глуше и неразборчивей, и вскоре я могла слышать исключительно себя.

Ту часть себя, коя взбунтовалась и разразилась истеричным протестом:

«Я вам не монстр какой-нибудь — я человек! Да, со странностями, но человек, бездна вас раздери! Кто-то смеет в этом сомневаться?!.»

Но была и другая, безмолвная и смиренная, кто на удивление легко приняла свою сущность и вовсю силилась понять, как с этим жить и какую пользу из этого возможно извлечь.

И обе нещадно досаждали третьей, кто попросту впала в ступор и безвольно прокручивала в голове обрывки услышанного ранее, не решаясь ни воспротивиться, ни примириться. К несчастью, именно третьей достался контроль над телом и разумом, и оба словно впали в подобие спячки, заняв наиболее удобную позицию и изолировав меня от сущего, наказав ожидать.

Вот только чего? Внешней опасности? Внутреннего примирения?.. Или милостивой сторонней указки, что избавит меня от бремени раздумий и подвигнет к решительным действиям? Потому что моя собственная решимость, казалось, улетучилась безвозвратно.