«…Одумайся, Иви. Да, изначальные планы обернулись крахом. Но действовать так необдуманно, сгоряча, да ещё и уповая на…»

«Уверяю тебя, мой разум холоден как никогда, и моё решение более чем взвешенное. Вопрос здесь исключительно вашего в сём участия».

«Это… это же форменное самоубийство… Иви… Нет, леди Эвелин, я прошу… Я умоляю вас…»

«Ты и твои люди помогут мне? Да или нет, Мэл? Это всё, что я желаю услышать…»

— Уже недели три минуло, а ответа я так и не дождалась, — сухо усмехнулась от накативших воспоминаний.

Но в то же время не в силах отвести печальный взор от раскинувшегося паутиной дорожек далеко внизу города. Погружённый в необычайную тишину, нарушаемую лишь заупокойно насвистывающим ветром, и укрытый, словно одеялом, блестящим от проступившей из-за облаков луны снегом. Последний когда-то вызвал у меня неописуемый восторг: лепка снежных фигур, бои с метательными комочками, особое лакомство изо льда. А ныне воспринимался каким-то безжизненным… подобно рыхлой земле, коей присыпали свежую могилу.

Кроуэн. Один из крупнейших торговых городов Мизандии. Где жизнь течёт круглые сутки. Чьи улицы ярко озарены днём и ночью, как лучами солнца, так и огнём масляных фонарей. Чему не ведомы покой и затишье… Теперь представлял собой омрачующую, лишённую ярких цветов картину медленного, но безальтернативного увядания и упадка. Даже плутоватых смутьянов было не застать в ночное время, что уж говорить о приличных горожанах. Редкие огоньки патрульных факелов — единственное свидетельство присутствия жизни в этой бескрайней холодной тьме. Птицы, кои должны были вернуться по прошествии заморозков, и те не свили ни одного гнезда, насколько я могла видеть с колокольной башни храма — самой высокой обзорной точки в городе.

Я облюбовала это удалённое, давно как затихшее местечко пару недель назад. Когда возникла острая нужда в упорядочении мыслей… и отчуждении ото всех. Более ничем не сдерживаемое «семя», ну и наименованьице, без лишних усилий циркулировала возбуждённую ману, распространяя тепло по неподвижному телу и позволяя игнорировать всё ещё морозящий по ночам ветер. Я чувствую, что стала сильнее. Многократ. Ранее поддававшийся мне воздух лишь мог отбрасывать противника или наносить поверхностный, незначительный ущерб. Сейчас его силы хватало, чтобы не только поднять меня ввысь, но и удерживать — я буквально могла перелететь с одного края города на другой. Почему я и оказалась здесь, бесстрашно взлетая на непомерную высоту и мягко спускаясь наземь.

Однако расплата за эту силу оказалась слишком велика. Я лишилась не только страха. Угаснувшая решимость так и не возвратилась, вдобавок забрав с собой всё, что моя душа только могла испытывать. Потому что её нет. Души. И не было никогда. К таким выводам я пришла, когда Агнес поведала, каким образом… конструируют подобных мне. Гомункулов. Мне по праву принадлежала одна лишь плоть, зачатая и возросшая в материнском чреве. И та была либо губительно болезненной, либо попросту нежизнеспособной ввиду каких-то генетических, что бы это ни значило, особенностей матери — это единственное логичное предположение, какое могла сделать Агнес из наличествующей информации. Иначе нет надобности подпитывать её чужеродный жизненной энергией. Да. Раннее формирование «семени» возможно было объяснить лишь созданием искусственной поддержки… а то и выработки жизненной энергии маной. Но само «семя» требует наличия этой самой жизненной энергии, достаточной для полноценного функционирования организма. Порочный круг.

И его разорвали путём насильственного извлечения чужой энергии. Проще говоря — жестокого, бесчеловечного жертвоприношения. И смею подозревать, не одного. Во мне струилась жизнь лишь боги ведают скольких невинных людей. И даже если она принадлежала каким-нибудь разбойникам и прочим гнусным личностям, а не беззащитным крестьянам или неосторожно забредшим в эти края странникам — груз боли это ничуть не ослабляло. Мне, недостойной права родиться, по мнению богов или по прихоти природы, плевать, отдали жизнь тех, кто её заслужил. А раз душа неотделима от жизни, то и моя собственная — не более чем грубая связка множества осколков. Неоднородная, безобразная… искусственная.

Тут волей-неволей навязывался вопрос: если сама моя жизнь — это слепок чужих, то что вообще является моим? Чувства? Желания? Стремления?.. Пороки? Добродетели? Привязанности?.. Эти мысли не отпускают меня с тех пор, как мы вернулись с вылазки. Только тренировки, уже перенесённые за пределы города из-за возросших масштабов и шумности, позволяли хоть немного отвлечься. Не всегда. Необычайная выносливость, которая позволяла мне применять всё более сложные, мгновенно сжигающие непомерный объём маны техники, единственное, в чём я преуспела, и та — заслуга других людей, за чей счёт я существую. Моего ничего нет. И казалось, что меня самой нет. Пустая оболочка, в которую вдохнули жизнь и научили быть… нет, имитировать человека. Его поведение и реакции на внутренние и внешние раздражители.

Кукла, которая играет в саму себя.

Почему же я в таком случае продолжаю что-либо делать? Остаточный импульс, когда повозку спускают по накатанной и та несётся вперёд, ведомая не силой лошади или волей кучера, но не имеющая возможности остановиться самостоятельно? Похоже на то. Мне не требовались стремления или желания, чтобы закончить начатое. Я лишь видела уже намеченную ранее задачу и имела возможность её осуществить. Мои цели, эмоции, моральные ценности, что угодно, уже не имели значения. Мной двигало… само движение. Не желание продолжать, но отсутствие причин останавливаться. Не стремление что-то сделать, но отсутствие понимания, почему мне должно сложить руки.

Возможно, свою лепту внёс также пробудившийся внутри голос. Такой тихий, что его можно не заметить, если увлечься чем-то или попросту начать мыслить. Но как потрясение сменилось опустошением, тревог, а с ними и мыслей, резко поубавилось. И всё чаще сквозь тишину я могла разобрать ласковое, завораживающее, будто принесённое порывом ветра, нашёптывание. Оно успокаивало меня. Ободряло и наставляло. Я чувствовала… если это слово ещё применимо… сокрытую в нём любовь и заботу. Мама. Пробуждённая ли то частичка её души, коя всегда томилось во мне, или переданная вместе со знаниями при встрече на «источнике», меня это не волновало. Главное — она не оставила меня одну, сопутствуя мне, как и обещала.

И сейчас мне как никогда прежде требовалась её незримая поддержка. Пробил долгожданный час. Как мне доложили соглядатаи из приближённых ко двору слуг, временный городской наместник сим вечером назначил пышный приём — из самой столицы прибыла королевская делегация, не иначе как для вынесения окончательного вердикта по присвоению официальной должности управляющего. Мне во что бы то ни стало нужно быть там. Не знаю, каков текущий статус моей скромной персоны, но ежели дворянские грамоты семьи Хорнберри до сих пор не отозваны — за мной, как за последней представительницей рода, сохранилось право голоса. Это моя земля. И им придётся со мной считаться. Благо весомых доводов у меня хватало.

— Надо же, хоть кто-то решился наконец, — довольно прошептала я, выцепив краем глаза вспыхнувший огонёк факела на крыше одного из домов.

Условленный сигнал, обозначенный мною немногим явившимся на последнее сборище. Из которых готовность действовать по моему плану выразила дай боги четверть, и те с явной тревожностью и колебанием. Надо ли говорить, что энтузиазм пал ниже некуда после массовой бойни на площади? Мэл и вовсе несколько дней не показывалась, запершись в своей комнате-кабинете. А как вынужденно спустилась на ужин — выглядела подобно восставшему мертвецу… и пахла соответствующе. Но бессонные ночи внятных корректив не привнесли — план был тот же: наращивать протестные волнения и организовываться для штурма. Что при текущем раскладе казалось неосуществимым и даже бессмысленным, не только мне, но и всем её сподвижникам. На его фоне моя затея уже не казалась чем-то абсурдным. Всеобщее сомнение вызывал один единственный аспект… который настало время продемонстрировать в деле.

Поднявшись и стряхнув осевший на штанинах снег, я привычно вывела символ воздуха и ступила в пропасть. Тут же подхваченная ветреным круговоротом, плавно слетела на центральную, наиболее широкую проезжую дорогу, ведшую от врат до самого порта. Где, к моему изумлению, уже дожидалась вышедшая в лунный свет, а доселе ютившаяся не иначе как по ближайшим подворотням толпа.

По приземлению ко мне шустро подскочил паренёк в потёртой утеплённой накидке поверх замызганных рабочих одежд и наскоро доложился:

— Это все, кого удалось привлечь, леди Эвелин. Не уверен, будет ли прок от столь скромного люда…

— Нет, вас более чем достаточно, — с уверенностью отрезала я, беглым взором осмотрев присутствующих.

Добровольцев насчиталось с полсотни. Точное число меня не заботило. Главное — здесь присутствовали выходцы, если моя наблюдательность не подвела, из всех слоёв простолюдинов: ремесленники, крестьяне, портовые рабочие… Где-то скользнула более опрятная одежда, но не роскошная, под стать дворянскому сословию: мелкие лавочники, полагаю. Мне бы хватило и пары-тройки «представителей», так что всё складывалось благоприятно. К сожалению, трудная часть плана ждала нас ещё впереди.

— Кайл?! — не таясь, громко воскликнула я.

— Да, уже иду! — отозвался знакомый голос.

Из толпы вынырнул молодой мужчина в аналогичной накидке, только уже поверх добротной, хоть и видавшей лучшие дни кожаной куртки с характерными для солдат и авантюристов поясными сумками.

— Дельце выдалось хлопотное, пришлось изрядно попотеть, но всё нашлось, как и просили, — впопыхах пробормотал он, выуживая из-за пояса перетянутые лентами свитки.

— Значит, я была права, — довольно протянула я, развернув один и поверхностно пробежавшись глазами.

Странно, что такая тривиальная мысль посетила меня слишком поздно. Возможно, удалось бы избежать всех тех трагедий, сообщи Мэл об этом много раньше. Действительно, ведь наличие копий всех важных региональных документов в городском архиве — это сущая мелочь, ни на что не влияющая. И плевать, что первичная проблема возникла как раз из-за невозможности подтвердить мою личность без фамильной грамоты, что безвозвратно канула в охваченном огнём имении Хорнберри. И понятно, что копия не чета подлиннику — как я помню, на грамоте отца имелось с три-четыре печати, а здесь лишь одна, зато с дополнительными подписями, не иначе как городских чиновников. Но мне куда важнее наличие описаний членов семьи, кои непременно присутствуют на всех удостоверениях личности. Благо, с некоторых пор туда вписывались и лица, достигшие возраста бракосочетания и наследования, а не только полноправия. Да уж, будь я мальчиком, у коих минимальный порог — четырнадцать лет, а не двенадцать, могла бы и не удостоиться чести видеть свою графу. Да будут благословлены местные законы и правовые нормы.

— Так, всем зажечь факела и собраться вместе!

С ощутимой нервозностью и плачевностью народ тем не менее послушно исполнил наказ. Тьма развеялась множеством вспыхнувших огней, привнеся в мрачное холодное окружение немного тёплых красок. Неровные, но кучные ряды людей выстроились по улице, образовав малочисленную, зато дружную и организованную массу.

Кою я и возглавила с громким призывом:

— Итак, наша цель — господское поместье, где проводится приём королевской делегации! Мы идём, чтобы выдвинуть наши требования, посему никакого оружия — только слово! А ежели кто посмеет ответить нам агрессией — сохранять спокойствие, никакой паники! Помните, сила не в оружии, но в единстве! Проявите сплочённость и возьмите то, что ваше по праву! Пусть господа и правят городами и окрестными землями, но их возведение и развитие — всецело ваша заслуга, тружеников цехов и полей! И настал час напомнить, кому они обязаны своими богатством и положением! Вперёд!

Взбудораженная толпа в единодушном порыве замаршировала следом за мной. Кто-то вдруг завёл смутно знакомую песню, какую мне однажды довелось слышать на первых сборищах в кузнечном цеху. Его тотчас поддержали товарищи — улицу наполнил громогласный, малость сбивчивый, но довольно мелодичный хор.

А я, предвкушая худшее, заблаговременно подготовила недавно разученную технику, расписав многоступенчатые цепочки символов прямо вдоль предусмотрительно оголённых рук. Правда, тут же закатала рукава обратно — это защитные меры, не для нападения, посему не стоит лишний раз кого-то провоцировать. Поддержание активной цепи без воплощения техники не отнимает много сил, зато промедление в нужный момент — верная смерть. И если бы речь шла только обо мне, но за спиной шествовала целая толпа невинных, и что важнее, слабых людей. Я всем им дала обещание, что не только воплощу их стремления и желания в явь, но и не допущу повторения горькой трагедии. И я во что бы то ни стало сдержу его.

Даже если придётся сжечь всю наполняющую меня, поддерживающую саму мою жизнь ману.