Том 7. Глава 13: Безжалостно…

Приведя себя в порядок, Моника вернулась на матч, где увидела странную сцену в зале.

Все зрители сидели на стульях, приготовленных академией для наблюдения за матчем, за исключением одного — он сидел на полу.

Им был Роберто Винкель, человек, который сделал Монике предложение обручиться ради игры в шахматы и получил решительный отказ. На его спине была бумажка с надписью: «Раскаиваюсь».

Слева и справа от Роберто сидели Феликс и Сириел. Первый улыбался, а второй хмурился. Кроме того, позади него сидел Реддинг, преподаватель Палаты, скрестив руки и пристально глядя на Роберто.

Моника потеряла дар речи от такой странной картины, как вдруг Роберто заметил её и, выпрямившись, прокричал на весь зал:

— Мисс Моника, я бы хотел вернуться к нашему обсуждению по завершению вашего матча…

Профессор Реддинг отвесил ему подзатыльник, а Феликс и Сириел добавили от себя несколько холодных замечаний, пока Роберто потирал ушиб:

— Винкель, кажется, я еще не разрешал тебе говорить.

— Своими разговорами вы можете помешать игроку, настоятельно прошу воздержаться от них.

Атмосфера у них была крайне напряжённой. Жутко.

Глядя на растерявшуюся Монику, Эллиот и Бенжамин подозвали ее. Воспользовавшись этим, она быстро подбежала к ним.

— Ч-что там произошло…

— Просто притворись, что ничего не видела. И не спрашивай меня, что случилось, пока тебя не было. Потому что я ничего не видел. Повторю. Я ни-че-го не вид-ел.

— Я и подумать не мог, что президент студенческого совета, известный своим мягким характером, может быть настолько безжалостным… Я отчётливо слышал, как в тот момент заиграл «Реквием Г. Альтмайера», «Божий гнев сойдёт сюда!»

Моника не знала, что происходит, но точно была уверена, что случилось что-то ужасное. Решив, что ей лучше не знать, она кивнула, соглашаясь с советом Эллиота.

Никто из команды Минервы, похоже, еще не пришёл. Поскольку ни игроков, ни их преподавателей не было видно. Они вернулись в зал как раз вовремя, когда игроки Академии Серендиа уже заняли свои места.

Во главе группы был Барни Джонс. Она подумала, что он займёт место капитана… но, вопреки ее ожиданиям, он прошёл мимо Эллиота и сел напротив Моники. Эллиот приподнял бровь и повернуться к Барни:

— Эй, ты место не перепутал? Ты же капитан, верно?

— Я уже подал прошение об изменении состава. Проблем нет.

Барни изначально был капитаном их команды, но изменил свою роль на первого игрока, поскольку считал Монику более сильным противником. Подобное поведение было для Эллиота жестоким оскорблением.

Эллиот стёр привычную легкомысленную улыбку и бросил на Барни холодный взгляд:

— Не очень-то умно.

— Я знаю, что это неуважительно. Однако есть обстоятельства, от которых я просто не могу отвернуться.

Помимо Барни, двое других из команды Минервы выглядели несколько сбитыми с толку. Возможно, смена ролей была единоличным решением Барни.

Моника была удивлена, но не встревожена. Как ни странно, её мысли оставались в спокойствии. Барни, который раньше казался таким страшным, теперь совсем не пугал.

Барни отвел взгляд от Эллиота и повернулся к Монике. В его глазах виднелось: «Смотри на меня, думай обо мне…»

Однако одержимость Барни больше не волновала Монику.

Как только она опустила взгляд на доску, ничто другое больше не занимало её мыслей, кроме шахмат. Для Барни просто не осталось места.

— Желаю нам хорошей игры.

— Да, давайте проведём приятную игру.

Первый ход сделал Барни. Вскоре после этого Моника ответила своим.

Барни играл в шахматы в очень агрессивной манере. Его стиль был наполнен сильной волей к победе, независимо от того, сколькими фигурами ему приходилось жертвовать. Но Моника полностью разбила его.

Барни был силен, как и подобает капитану, но его сила была хрупкой. Он пойдёт на все, чтобы победить, независимо от того, сколькими жертвами придётся обойтись.

Словно все эти жертвы, ходы и стратегии были напрасны, Моника уничтожала фигуры Барни одну за другой, так же безжалостно, как когда-то пронзила стаю виверн.

Клаудия, наблюдавшая за игрой, тихо пробормотала:

— …Безжалостная.

Скольких людей Клаудия, известная своей безразличностью, могла назвать по-настоящему безжалостными?

Гленн, непонимающий в шахматах, спросил Нила, глядя на доску:

— Эм, Моника побеждает?

— Дело не в том, побеждает ли …— Нил напряжённо покачал головой. — Она уже победила.

— А? — Гленн расширил глаза и издал глупый звук.

Неудивительно, что он был удивлён. Прошло всего около двадцати минут с начала матча.

— Если Моника уже победила, почему матч все еще продолжается?

— Победа мисс Нортон уже очевидна. Однако ее противник не желает признавать этого и продолжает бороться…

— …Он отчаянно пытается свести матч к ничьей. Будет позором — проиграть после того, как сам понизил себя с капитана до первого игрока. Поэтому и тянет время.

— Ох… — Гленн бросил на Барни сочувствующий взгляд.

Сидевшая рядом с ним Лана, которая до сих пор молчала, скрестила руки на груди и с гордостью хмыкнула.

— Да уж, Моника сегодня другая.

— ...Почему ты так гордишься?

— Конечно, я горжусь, ведь победит моя подруга. Я люблю, когда другие хвалят то, что мне нравится, — сказала она, задрав тонкий подбородок.

После этого Моника спокойно объявила шах и мат.

⚚⚚⚚

— Шах и мат.

Заявила Моника, и в то же время Барни яростно затрясся, теребя челку.

Моника безучастно смотрела на доску. В её глазах были только белые и чёрные фигуры. Барни в них не было.

Она всегда была такой. Всегда была поглощена магией, никогда не обращала внимания на Барни.

Он ведь всё понимал. Понимал, что Моника была настоящим гением, а он — обычным парнем, чуточку лучше всех остальных. И он знал, что между ними стоит нерушимая стена, которую ему не суждено преодолеть.

— Черт…

Когда Барни вскочил, с грохотом отбросив стул, и выбежал из зала, Моника не последовала за ним, да и не окликнула. Даже в самый последний момент, когда Барни выходил в коридор, её глаза все еще были прикованы к фигурам на доске. Такова была реальность.

Черт, черт, черт!

Вернувшись в комнату ожидания, Барни ударил кулаком по стене. Он знал, что подобная реакция до крайности глупая, но ничего не мог поделать.

— …Э-э-э, Джонс…

Осторожно постучав в дверь, Питтман подошел к Барни. Судя по всему, он последовал за ним из зала.

— Понимаю, что проигрывать обидно, но давай вернёмся в зал? Все должны собраться там, чтобы попрощаться.

— …Прошу прощения. Я скоро вернусь.

— Ладно… Но не слишком задерживайся, иначе этот страшный учитель будет косо смотреть на меня…

Вероятно, он имел в виду Бойда, преподавателя шахмат в Академии Серендиа. Лицо у него действительно было жуткое. Барни не покидало чувство, что он бросится молить о пощаде, стоит только Бойду посмотреть на него.

…Стоп.

Барни вдруг почувствовал странное беспокойство.

Нет, он ощущал его и раньше, но не обращал на него внимания из-за подчинившей его злости. Однако странность он заметил ещё тогда в учительской.

Подавив гнев на Монику, Барни повернулся лицом к Питтману.

— …Профессор Питтман, могу я попросить вас попрактиковаться в шахматах, когда мы вернемся в Минерву?

— А, ну, конечно, я с радостью помогу.

Эти слова убедили его.

— …Ты кто?

Питтман недоверчиво округлил глаза, услышав вопрос Барни.

— А? Что значит, кто? Я Юджин Питтман. Учитель Минервы.

— Профессор Питтман, которого я знаю, — руководитель шахматного клуба, но играть в них он совсем не умеет. Он всегда говорил, что ему нечему нас учить, потому что сам толком не разбирается в них.

— А, ну, мне иногда тоже хочется показать себя перед учениками, знаешь.

— Тогда можешь сказать мне, какие предметы ты преподаешь? Какая у тебя специализация в магии?

На этих вопросах Питтман замолчал.

Теперь, когда Барни об этом подумал, это показалось странным.

Будучи бывшим учеником Минервы, Питтман никак не мог не узнать МакГрегора, который много лет преподавал практические заклинания в Минерве, когда они пришли в учительскую.

И тем не менее, тогда он спросил:

«Ты знаешь этого старика?»

То же самое касалось и профессора Бойда. Было странно, что Питтман, регулярный представитель Минервы на шахматах, забыл его имя.

— …Я спрошу еще раз, кто ты? — повторил Барни агрессивным тоном.

После этих слов рассеянная улыбка сошла с лица Питтмана, а на её место пришла зловещая ухмылка.

———