1

В семье Габсбург есть слово «Бриошь». Оно похоже на название французского кондитерского изделия, но это не оно.

И значит это следующее: «Боевые искусства далеки от нас, но когда флаги подняты, ничего не должно быть потрачено зря». То есть боевые искусства — это не всё. Но они всегда придут на выручку. В любое время.

— Я ничего не потеряла. У меня есть мышцы. И боевые искусства.

Она держала тяжёлое лезвие точно это зеркальце. Мария расчесала пальцами волосы и стряхнула цепки, прилипшие к лицу. Поставив на расстоянии гильотину, она напрягла бицепс и расцвела в улыбке.

Будь они в Версальском дворце, служанки восхищённо защебетали бы.

— Отличная масса!

— Треугольный бриошь!

— Это наследство Карла Великого!

— Позвольте поставить небольшую карету на ваше плечо.

Так бы они и говорили, но сейчас всё это было в далёком прошлом.

— Погоди! Мария! Хватит позировать! Н-нас окружили! Окружили!

Ноги дрожали... Хотя нет, они ни на миллиметр не сдвинулись... У девочки в чёрном капюшоне, то есть мальчика. Палач Шарль Анри Сансон. Под капюшоном в больших встревоженных глазах уже собирались слёзы. Он был в пяти секундах от того, чтобы расплакаться.

— Нет, Сансон. Мышцы — это элегантность и красота. Раз нет расчёски, приходится пальцами. Если нет возможности накраситься, надо хотя бы стряхнуть пыль. Семья Габсбург всегда в поисках лучшего.

— Габсбурги! Ты всегда была из благородного рода! Т-тебе это не идёт... У-а...

Сансон опустился на колени. Их окружили сильные солдаты. И против красовавшейся Марии были современные кремневые ружья.

— Понятно. Те самые игрушки якобинцев. Стероидная модель мушкета Шарлевиля. Значит вы продали Францию[1].

Солдаты ничего не сказали. Посмотрев на них, Мария опустила взгляд.

— Можете ничего не говорить. «Республиканские мышцы». Легко же они вам достались. Но они совсем не прекрасны. Срамота.

Мария встала в стойку.

Она направила остриё гильотины вверх.

— Придворный стиль боевых искусств «Клыки белой лилии» — это не только умение кулаками махать. Я могу сражаться и...

Как только она сказала «мечом», из мушкетов разом вырвались пули.

— Сансон! Хватайся!

— Не хочу-у-у-у-у!

Мария оттолкнулась от земли, и каменную кладку разнесло.

Вместе с парнем под мышкой она взлетела.

Прыжок подбросил её высоко и достаточно быстро.

— Сей-а-а-а-а-а-а-а-а-а!

Это был голос канарейки и хищной птицы.

Солдаты хлопали глазами, когда перед ними приземлилось скопление мышц. Гильотина вошла в солдата через правое плечо... Однако только поломало его. Но это «однако» уже было смертельно.

— Чёрт! Штыки!

— Только сейчас? Явно недооцениваете.

Вдохнув, Мария взмахнула гильотиной.

Лёгкий взмах, и она разрубила стволы. Разрез получился чистым. Вот что значит изобретённое Сансоном лезвие.

Всё случилось мгновенно... Но для взгляда мастера придворного стиля можно было даже зевнуть, как это было медленно. Застывшие солдаты разлетелись и потеряли сознание.

— Д-достать мечи! Быстрее заколите!

— Ах, на королеву их направить собрались. Просто отвратительно.

Позади солдаты приготовили мечи, а Мария, даже не разворачиваясь, подняла левую ногу.

Она ударила за спину. И удар точно коса смерти пришёлся по подбородку солдата. Тот выронил меч и упал на колени.

Солдаты затаили дыхание. Все её удары были смертельны. Но перед ними была лишь одна девушка. А под мышкой точно кукла болталась милая девушка, нет, парень.

Никто не предполагал, что они могут потерпеть поражение или быть вытесненными.

— Невозможно... Республиканские мышцы не могут проиграет!

— Вот что значит Габсбурги. Ну что, будем продолжать?

Мария отбросила гильотину и подняла руки вверх.

Можно было её застрелить, но солдаты не двигались.

Мария элегантно опустила руки. И показала бицепс.

Так в придворном стиле говорили о победе.

Круче всего. Чистое превосходство.

Венцом красоты мышц был бицепс.

Смотрите. Вот оно. Это и есть Франция[2].

Бицепс Марии — это Альпы!

Кожа белая точно снег. Величественный хребет улыбался, осматривая людей. Двойной бицепс напоминал горы, то есть являлся символом.

И сама Мария. Она улыбалась. Точно солнце за священным пиком.

Солдаты опустились на колени.

— Хорошо, что вы всё поняли. Но лучше бы вы изначально не трогали стероиды. Осознайте свою неправоту, — сказала она и спокойно пошла.

При этому она тащила шмыгавшего носом Сансона.

— Я поняла.

— Ч-что?

— Я не могу доверить им страну и детей. Для начала я спасу заточённых детей.

— У, у-у. В-война. Вот это что. Ты, ты точно уверена?! Это больше не твой народ!

— В таком случае мне нужно платье[3]. Следуй за мной, Сансон. Наконец станешь мужчиной.

Говоря, Мария снова подхватила Сансона, и быстро покинула площадь революции, так что даже не верилось, что она долгое время была в заточении.

2

В таких случаях не скачут.

Энергия модистки Розы Бертен была на самом дне.

— Эх... Ничего не хочу делать.

В такое время тусовщикам не до вечеринок. Всё же королеву Марию-Антуанету казнить собирались.

— Это ещё что? Сынок постарался? Подсунул в банку с протеином письмо прусской армии? Совсем не смешно. Ох, Мари. Ничего хорошего.

Она раздражённо отбросила газету и села на диван.

В глазах были слёзы. Непередаваемый гнев, осознание, что она не коснётся этой красоты. Мария могла сбежать в любое время, но она сказала, что отдаст жизнь за Францию.

А значит надо было хоть обратиться к ней как к подруге на казни. Однако видеть такую красоту закованную в повозке было не выносимо. Потому она сбежала и засела в своё магазине «Le Grand Mogol».

На стене здания было множество листовок с клеветой. Там было написано «мерзкая лавка, сосущая финансы Франции», но подобная мелочь её не волновала.

— В этой стране больше нет тех, кто бы признавал меня. Даже старушек, подражавших Мари не осталось.

Она пнула рабочий стол.

Но и так раздражение не ушло, Роза принялась бить по стеллажу рядом.

У неё были стройные ножки и необычная внешность... На ней было платье цвета заката и мини-юбка, а поверх надето японское фуридосэ.

— В моде даже платье-сорочка для нищих... Ужас. Просто ненормально. Всё. Хватит с меня. Может перебраться в Англию. Еда там ужасная, но уж как-нибудь переживу.

У таких что на языке, то и на деле, потому она могла отправиться сразу же... Но встать девушка не могла. Неиссякаемые силы закончились.

Из-за окна, закрытого шторой, слышались крики.

В дверь барабанили. Толпа. Опьянённые революцией, те, для кого справедливость ничем не отличалась от насилия.

— Достали.

Тон голоса был не таким как обычно. И тут ей пришла в голову глупая мысль.

Если Мария жертвует собой, то и ей стоит отдаться толпе.

По крайней мере, гордо улыбнётся перед гильотиной.

Связанные с революцией всё равно решили раздавить всё, связанное с Марией. Считали это наиболее верным. Республиканские мышцы говорили, что им велел это сам бог.

— ... Достали. Посмеяться решили над моей дружбой с Мари?

Она поднялась, в глазах было желание сражаться.

Её пальцы в чёрных, кожаных перчатках сияли.

Роза щёлкнула пальцами, и что-то подлетело.

Разрезанной оказалась вешалка для шляп в десяти метрах.

Разрез был такой чистый, лучше чем у ножа.

Нить. Ультратонкая... Металлическая проволока.

Она научилась этому в детстве, и теперь могла разрезать человека.

Роза не была аристократкой, а простой модисткой. Но её боевые навыки позволили ей легко попасть во двор, потому даже после того, как Марию арестовали, она продолжала передавать ей наряды.

На каштановых волосах, собранных в хвост была синяя миниатюрная шляпка, девушка скрестила руки на груди, готовясь.

Роза превратилась в прекрасную райскую птицу[4].

У её техники не было названия.

Но для тусовщицы оно и не нужно.

В этом мире выживали только те, у кого есть сила. То же относилось и ко двору. Главное, чтобы была сила.

— Мои нити могут остановить лишь люди при дворе. Смотрите. Я выживу...

«У-а-а-а-а-а-а, что-то летит!»

«Не швыряй меня-а-а-а-а-а-а-а-а-а!»

Окно разлетелось. И упал один из революционеров, а вместе с ним перекрутилась в воздухе девушка, нет, парень, и ловко приземлился точно кошка.

— Э-э-э-э-эй! Это жестоко-о-о-о-о! — он плакал.

Из глаз лились слёзы. На серебряных волосах были щепки и пыль.

— Ты, чего, малыш? Ты цел? Не поранился?!

— А, это... Я в порядке. Прости. Окно разбил. А ведь такой хороший магазин. Но я не виноват, я правда не виноват...

Он расстроенно опустил голову. Роза не могла ничего понять и просто поражённо смотрела на него, а тот свёл руки перед лицом, сказал «прости» и принялся приводить в порядок волосы.

Красивая девушка, нет, парень. Кожа белее, чем у Марии, прямо куколка. Глаза большие, причёска-боб. На нём было чёрное платье из хлопка с длинными рукавами и двойными пуговицами индивидуального пошива. Чертовски миленько.

Роза даже подхватила его и обняла. «Что это за зверушка?» — пронеслось у неё в голове, пока она гладила голову парня. Про свою меланхолию она уже успела забыть.

Она же тусовщица.

В первую очередь так характеризовали не любящих вечеринки парижан, а парижанок со сложным характером.

— Дышать не могу... И режется.

— А, прости! Про нити забыла. Ты как? Не порезался? Пальцы и нос на месте?

— А могут быть не на месте?!

— Верно, Сансон. Будь осторожнее. Она не слишком вспыльчивая, но опасная. В определённом смысле вы схожи.

Роза посмотрела перед собой.

Выпустила Сансона (тот сразу же издал «фунгя»),- и глаза женщины запылали. Перед ней гордо держа голову одного из революционеров стояла Франция. Рост изменился, но ошибки быть не могло.

Белая точно шёлк кожа, возбуждённые мышцы. Выставленная грудь точно аристократически спрашивала «как ваши дела».

И улыбка. Это была улыбающаяся точно солнце подруга, которой Роза посвящала всю свою трудовую деятельность.

Выражение на лице Розы менялось. Вместо лица «я и есть мода, простым людям не понять мой талант», теперь было самое обычное выражение.

— Ваше величество!

— Роза. Я хотела увидеться с тобой.

С уст сорвалось не имя, а титул в знак уважения.

Роза тут же подбежала и уткнулась в большую и мускулистую грудь лицом, после чего заплакала. Тусовщицы не плачут. Они не впадают в депрессию. Они ничему не учатся... Такого их кредо. Но сейчас можно и поплакать.

Это было восхваление красоты.

И Франция прощала эту слабость.

3

Франция элегантна. Даже в магазине с разбитым стеклом Мария оставалась таковой. И в унылый магазин Розы вернулась величественность.

— Это ужас, что в газете писали. Это уже было просто немыслимо.

— Особенно в последнее время. Как они мой магазин поносили.

Говоря, Роза Бертан вымела осколки стекла, а потом стала заваривать чёрный чай. Она походила на весёлую парижанку, но на деле была хороша в таких делах.

— Это можно здесь оставить? — маленький палач Шарль Анри Сансон поднимал шкаф и манекены. Похоже он очень ответственный, хоть и не был повинен, всё равно помогал с уборкой. Какой молодец.

— Мерси! Ты такой хороший мальчик, Сансон! Ты месье из Парижа, но блин! Такой милаха.

— Милаха. Когда узнала его, тоже прониклась твоим желанием творить. И кстати чай хорош. Давно я такой вкусный не пила.

Мария сидела на полосатом стуле. Она подняла модную кружку и расслабленно пила. Пусть магазин и был разгромлен, от неё исходила гордость королевы.

Революционеры не успокоились... Да и на улице носилась толпа, но Мария не выказывала беспокойства и наслаждалась чаем, приготовленным подругой.

Даже с гильотиной она оставалась такой же элегантной. Её сердце не было из стали. Так же было и во время суда.

Четырнадцатое октября. По несправедливым обвинениям суд вынес Марии смертный приговор, это было очень унизительно.

Очевидная провокация. Даже присутствующие хмурились, слыша это. Обычный человек расплакался бы, разозлился, попытался остановить суд, но оглашение приговора пришло в тишине. Таким был революционный суд.

Хотя с другой стороны Мария в этот момент была голодна и просто помалкивала.

Ну и говорила.

— Нет, ничего такого не помню.

— Ничего такого не говорила.

Тон был спокойным, но взгляд резкий. Из-за чего среди революционеров то у одного, то у другого случалось недержание. Кто-то же пускал пузыри и терял сознание, потому процесс проходил тяжело.

Её унижали как мать, говоря: «Ты издевалась над собственным сыном Шарлем» (хотя на деле слова были более шокирующие). Тогда подобного не ожидали, потому присутствующие загудели.

И в следующий момент.

Мария подпрыгнула с места свидетеля.

И заговорила о своей семье:

— Ну-ка сядь и послушай! Не смей принижать мать, ясно! Найти хоть одну мать, что обижает своего ребёнка! Покажи родителя, который сделает ребёнку больно! Со мной можете делать что угодно. Хоть сожгите, хоть отрубите голову! Однако! Эти слова оскорбительны для француженки! Потому забери их! Живо!

Под таким напором судья потерял сознание.

Женщины в зале суда встали и зааплодировали.

Кстати говорила она с присущим ей австрийским акцентом. Из-за долгой жизни во Франции говор у неё стал своеобразным.

После сказанного она сразу же смутилась и покраснела. И больше уже не кричала. И в итоге её отправили на гильотину.

В изысканной женщине текла кровь императрицы, а может свою властность она унаследовала от Марии Терезии. Все её секретные умения шли от королевской семьи.

— Ты не изменилась, Мари. Хотя ты всё ещё моя клиентка... Вот мой магазин и прибран. Можно снова открыть, — сказала Роза и, улыбаясь, встала за стойку. Её глаза сияли, а грудь раскачивалась не хуже, чем у Марии. Она тоже считалась парижской красоткой. Она напоминала благородный цветок, цветущий на лугу.

— Добро пожаловать в «Le Grand Mogol»! Чего желаете?

— Платье. Самое необычное.

— Вас поняла! Начнём сверху. Как насчёт шляпки?

— Красную, пожалуйста. Точно розу.

— Да-да! Нагрудная броня?

— Нагрудная броня?! — вырвалось у Сансона, когда он услышал неожиданный атрибут платья.

Низшие сословия не могли знать придворные боевые церемонии. Сансон был палачом и врачом, потому и ему неоткуда было узнать.

— Белая, как и полагается королевской семье. Ни к чему говорить, что платиновая. Это должна быть гордость.

— Да. Броня на животе?

— Нет необходимости. Не надо.

— Да, поняла! Броня на ногах?

— Как голубая Сена, уносящая грехи людей.

— Есть! Теперь перчатки?

— Самые крепкие и тяжёлые.

— Да, да! Вива ля Франс!

— Как много времени понадобится?

— Хм? День?

— День?! — снова вырвалось у Сансона. По сути он сейчас слушал про броню рыцаря. И её подготовить за день. Это скорее шутку напоминало.

— Удивился? Такова работа модистки Розы Бертан, Сансон.

— Да... Раз ты так говоришь.

Он всё ещё не до конца был убеждён. Но такая уж Роза Бертан. Самая доверенная модистка Марии. Она в рекордные сроки могла подготовить всё, что просила Мария.

— Сейчас мне нечем заплатить, но я буду ждать твою работу.

— Ты всегда отлично платила, потому я не тороплю. Но, Мари, разве твоим рукам не будет одиноко? Может нужен веер или зонтик?

— Вот этого хватит, — Мария встала и взяла лежавший рядом со стулом предмет.

На прилавок лёг большой кусок железа, напоминающий зеркало.

Да, та самая гильотина.

— Мария! Ты и дальше её таскать собираешься?!

— А-ха-ха-ха! Гильотина! Потрясающе! И с дырками! А-ха-ха-ха-ха!

— Сделай её элегантной. Только тебе это под силу.

Роза улыбнулась и поднялась, а потом выражение лица сменилось на профессиональное. Она уже расчерчивала линии в своей голове.

— Да, я впечатлена. Гильотина у меня впервые, но из неё получится отличное «зеркальце».

У Сансона закружилась голова. Для него это было оружие казни, лезвие, которое придумали, чтобы дарить боль и страдание. И он не видел, что здесь может быть элегантного.

— Это платье, которое делаю я. Чем быстрее, тем лучше.

Роза удалилась в дальнюю часть магазина. При этом подмигнула Сансону, что нельзя заходить без разрешения в комнату сестры.

— Как всегда. В таком состоянии её ничем не смутить. Не будем ей мешать.

— А-ага. Она невероятная. И, Мария, неужели ты с этим снаряжением?

— Ты тоже, Сансон. Так что? Понял, что значит быть мужчиной?

Он тут же опустил взгляд. Он взялся за края военной формы (платья), а потом прикрыл лицо руками.

— Мария... Прости. Всё же я трус.

— Ничего. Ты очень добрый и знаешь, что такое равенство. К тому же.

— К тому же?

— Спасибо, что защитил честь любимого короля. Как жена и королева я благодарна тебе.

Его обняли, и Сансон заплакал. Это были спасительные слёзы. Эти слова он желал услышать. Из-за этого он всё мучился и пришёл на место исполнения казни Марии.

— Что ж, я немного отдохну. Успела устать, — сказала она и села на диван, атмосфера вокруг неё изменилась, она снова напоминала молодую девушку.

Эффект техники мышц прошёл. Тело стало меньше, а мышцы ужались. Плоть вернулась в исходное состояние. Голос был таким же уверенным, но выражение измученное.

— Ух... Хха, хха. Надо было послушать тебя и вернуться раньше. По истечению времени это тяжелее.

— Т-ты явно перестаралась. Я ведь тебя предупреждал...

— При тебе я и могу стараться. Ведь ты врач.

И не подумаешь, что она родила четырёх детей. Вечная красавица поцеловала Сансона в щёку. Он покраснел и опустил голову, когда Мария заснула, сжал её руку, а потом ощупал руки и бёдра... Это было обследование тело.

— И тут немного зацепило. Пришлось сражаться, присматривая за мной.

Обычно он бы расплакался, но сейчас Сансон сжал губы и посмотрел в потолок.

— Я понимаю. Я ведь твой врач. И я не могу оставаться нейтральным. Да, не могу... Я всегда хотел быть твоим милым Сансоном.

Слёзы, которые он сдерживал, снова полились по лицу палача.

Но сейчас он отказался от нейтралитета. В истории он останется месье из Парижа, но сейчас будет собой.

Есть ли тот, кто сможет его понять?

Его нейтралитет предполагал отказ от выбора.

Нейтралитет значил, какой бы ни была сила, какими бы ни были принципы, какие бы бурные потоки не накрыли мир, его вера не будет сломлена.

То есть для нейтралитета нужна сила.

Сансон не был связан с придворными боевыми искусствами, но ему было дозволена находиться рядом с Марией, а это значит...

— Мария. Я согласен не быть на первом месте, главное не ненавидь меня. Пожалуйста.

Он прижал к щеке руку Марии, прикрыл глаза и стал молиться.

Он сбегал, изображая «милого себя», и чтобы вернуться, требуется время. И вот маленький палач решил взять в руки меч.

4

Мария проснулась, когда солнце за окном было уже на западе.

Чтобы проверить, что ещё жива, она напрягла бицепсы. Получив ответ от них, девушка успокоилась.

— Мария?

Перед ней было маленькое и милое создание. Сансон. В голубых глазах была тревога, но выражение собранное как у врача.

— Сансон? Сколько времени? Сколько я проспала?

— Целый день. Сегодня семнадцатое октября.

— Ясно. Тело такое лёгкое.

Мария потянулась и выглядела вполне доброй.

— Бодрости хватает. Тело в норме. Осталось только платье. Сансон, что там Роза? Есть изменения?

— Она не выходила. И это в прихожей было.

Сансон протянул письмо. Имя указано не было, была лишь печать с белой лилией.

— Это герб Д’Эон. Значит начала действовать!

— Прости, я заглянул внутрь, в самом начале было написано «XVII [5] в крепости Тампль».

— Вот как. Значит он там. Я думала, его перевели в тюрьму Консьержери. Но он всё ещё там!

— Мария. Мы пойдём спасать его?

— Конечно. Ты знаешь тактику семьи Габсбург. Нельзя зайти с главного входа, пробейся сбоку. Что ж, Сансон! Собирайся. Мы спасём надержу королевской семьи, Луи Шарля!

— Н-но! Платье! Оно же ещё не готово!

— Не о чем переживать. Уже почти.

— Готово-о-о-о-о-о-о-о!

Дверь распахнулась, и появилась модистка Роза Бертан. Под глазами были круги, но она улыбалась. Она была полна энергии, но скорее всего лишь благодаря тому, что закончила работу.

— Не может быть! И правда за день управилась?!

— Управилась! Управилась! Целый день не виделись, Сансон. Позволь-ка восполнить.

— Дышать нечем.

После своих слов Роза подняла Сансона и стала тереться об щёку и гладить по голове. А круги под глазами исчезали, кожа же становилась шелковистой. Вот что значит палач и врач. Эффект выдающийся.

— Восстановилась. Сработало. Всё же милый. Он милый.

— Будешь слишком много гладить, расплачется. Так что, Роза? Как оно?

— Какая ты нетерпеливая, Мари. Но сама смотри.

На шкиве висело прекрасное платье.

Красная точно роза шляпка, нагрудная часть, украшенная платиной, которая не уступала пластинам нагрудной брони. На животе была простая тонкая ткань. А ниже была голубая длинная юбка, поверх которой была ещё одна «юбка» цвета индиго.

Всё это отлично подходило Марии и отлично дополняло красоту мышц. Этот тонкий баланс доказывал умение лучшей модистки Парижа.

— Просто великолепно. Прямо воплощение «положение обязывает».

— Хи-хи. Тут моя специальная отделка из тафты. Можешь в нём становиться и большой, и маленькой, всё равно идеально сидеть будет.

Роза всегда использовала тафту. Это была её оригинальная разработка. Она была эластичной и могла выдержать любую атаку. На такое больше был никто не способен, и её платья просто не знали цены.

— Тафта настолько универсальная...

— Возможности этой ткани безграничны, Сансон. И вот.

Сказав «как же тяжело», роза подтянула на шкиве огромный кусок стали.

— Это гильотина?!

— Была.

Мария подняла её. Она не была накаченной, но всё же её тело было достаточно тренированным.

Гильотина переродилась. Кусок стали, скрывавший половину тела Марии, с одной стороны был зеркально обработан. Она принялась позировать.

С одной стороны это было гладкое зеркало, а с другой была геральдическая лилия. Герб семьи Бурбонов, а так же герб Жанны Д’Арк.

На месте дырок была сделана рукоять, Его можно было использовать как рукоять, то есть и на зеркальной стороне была рукоятка. Это была элегантная работа с розовой лентой и золотой вышивкой.

Её можно использовать в атаке и защите. Вес огромный. Оружие подчёркивало грубость, элегантность и утончённость. Гильотина переродилась в королевское орудие.

— Теперь я и с усиленными солдатами с одного удара разберусь. Великолепная работа, Роза.

— Твоя похвала — честь для меня. А теперь переодевайся.

— Конечно. Роза, тут мы расстанемся. Пока мы будем сражаться, тебе лучше покинуть Париж.

— А? Я не могу. Я последую за тобой.

От неожиданного ответа у Марии челюсть отвисла. Она не хотела вмешивать простых людей в войну королевской семьи, но Роза злилась, спрашивая: «Почему ты говоришь такое?»

— Я модистка. Моя обязанность присматривать за платьем.

— Роза. Всё же не стоит. Если тебя схватят, то вряд ли просто обезглавят.

— Да нормально всё. Я тоже сильная. К тому же.

— К тому же?

— Я больше не хочу расставаться с этой красотой, с Мари.

Она была готова расплакаться. А потом лицо сделалось жизнерадостным: «Ну же, примерь».

— Точно. А то там мы ни на дюйм не сдвинемся.

— Э-хе-хе. И это после всего-то!

— П-подожди! Мадам Роза, ты ведь не ела и не пила... — Сансон схватил девушку за руку, и на её лице появилось удивление. Во время работы Розы тело становилось неестественной выносливым.

Возможно из-за того, что она подзарядилась от него, но будучи врачом Сансон не мог так просто это принять. Его глаза стали влажными, и не послушание могло только навредить здоровью.

Вот так они и приступили к подготовке. Мария ела хлеб и пила вино, а ещё переоделась в платье, будто на турнир собралась.

Сансону было неловко наблюдать, потому он отвернулся, скрестил руки и вопросительно проговорил: «И почему они такие весёлые?»

Семнадцатое октября, вечер. Париж, военный дом инвалидов.

Военный дом инвалидов — место, где пребывают раненные и больные солдаты, именно там собирались люди перед взятием Бастилии, то есть там и началась революция.

Сейчас это место использовалось как штаб революционеров. Внутри находились вооружённые горожане, национальная гвардия и якобинцы.

И недалеко от вражеской армии на дороге перед прекрасным воплощением стиля барокко домскому собору стояли Мария и остальные. Мария уже набрала мышечную массу. А её тело скрывала тёмная роба.

— К письму приложена карта. Значит надо ждать, пока нас встретят.

— Т-точно ли стоит?! Мы не пойдём к крепости Тампль?! Почему мы на это место нападаем?! Это же вражеский штаб!

— Это демонстрация. В крепости они уже наготове. В письме сказано, что там собралась элита. А значит надо отвлечь внимание.

— Не очень понимаю, что хочет сказать Мари, но нам надо просто пошуметь и сбежать?

— Всё так. Ну что, Сансон?

— У, у-у. Я ведь уже решил, что последую за тобой! — утирая слёзы, он следовал за Марией.

Мария элегантно подошла к дому инвалидов. На площади несли караул вооружённые солдаты. Они заметили приближающуюся троицу и тут же собрались.

— К-кто вы?! Это не место, по которому женщине стоит ночью разгуливать? — кто-то принял её за обычную проститутку, но она была опрятно одета, к тому же от Марии буквально сочилась аура.

— Да. Место и правда не особо подходящее для леди.

— Тогда кто ты?

— ... Я Франция!

— А?!

Миг. И тёмный плащ зашелестел.

И появилась Франция.

Она надела спрятанную шляпку. Подняла голову, и в её глазах сияли звёзды.

У революционеров перехватило дыхание. Они были поражены элегантностью Марии. Но ещё больше их впечатлило...

— Какая красивая, — вырвалось у кого-то. Красота мышц Марии похитила сердца жаждавших убийства людей.

Она подняла руки, точно расправила белые крылья и опустила их за головой. Она прикрыла лицо шляпкой точно веером.

Даже через ткань можно было увидеть мышцы. Под прекрасным нагрудником можно было увидеть очертания мышц.

А под развевающейся синей точно Сена тканью были квадрицепсы.

Красивая и изящная.

И резкая.

Такими были мышцы живота и бёдер Марии.

А большая луна за спиной освещала её, превращая в богиню Артемиду.

Люди революционной армии знали, что это значит.

Живот и ноги при дворе имели чёткое знание.

... Это начало боя!

— ... А! Плохо, готовьте оружие...

— О намерениях я сообщила. Начнём вальс.

Улыбнувшись, Мария вышла перед армией революционеров.

Из-за спины она достала огромный кусок стали, напоминающий зеркальце.

Да, королевское оружие, созданное Розой Бертан.

Лезвие гильотины!

— Про-о-о-о-очь!

Солдаты ещё оружие не успели приготовить.

Мария одной рукой взмахнула лезвием гильотины.

Хотя она была доброй королевой, которая не тронет людей. Точно подносом она провела им с двух на десять часов.

Угя-а-а-а-а-а-а!

Сразу же разнёсся лязг.

Солдаты разлетелись точно обрывки газеты. Они посыпались на траву и дорожку.

Глаза Марии перед армией революционеров засияли ещё ярче.

Примечания переводчика:

1. Мышцы.

2. Мышцы.

3. Одежда для боевых искусств.

4. Да, такие реально существуют.

5. Речь о Луи Шарле, сыне Марии.