Канна, почувствовав чьё то присутствие, протёрла глаза и приподнялась. Сначала она, казалось, не могла понять, сон это или явь, но стоило мне тихо позвать её по имени, как её глаза широко распахнулись. Со слезами на глазах она подбежала ко мне.

– Госпожа, я так скучала по вам…

Канна была ниже меня ростом, и я мягко погладила её по вздрагивающей голове, прижавшейся ко мне. Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как я видела её. Любовь, которая давалась мне так же естественно, как дыхание, ненадолго прервалась, и теперь, когда она снова вернулась, внутри стало немного спокойнее.

– Вы теперь совсем выбрались?

– Нет, просто ненадолго отлучилась. У нас есть пациент, нужно уложить его в кровать. Поможешь?

– Пациента? Ах… капитан Габриэль.

Канна только сейчас заметила, что я не одна. Слегка поклонившись Габриэлю, она перевела взгляд на Иеремию и, увидев её состояние, испуганно вскрикнула, тут же бросившись застилать постель.

– Прошу прощения.

Габриэль, словно прося у меня молчаливого разрешения, осторожно уложил Иеремию на кровать. Белое покрывало почти сразу пропиталось кровью, продолжавшей сочиться из раны.

– Рана серьёзная. И жар сильный… Барышня, кто это?

– Её высочество принцесса Иеремия.

Скрывать от Канны не было смысла, поэтому я ответила прямо.

– Принцесса…? Почему принцесса так тяжело ранена…

Она не договорила, но по её взгляду было ясно, что ей хочется спросить, почему раненую принцессу привезли именно в особняк Рохансонов. Однако вместо расспросов она предпочла заняться уходом за Иеремией. Наша Канна действительно удивительно внимательна.

Когда Канна ушла за влажным полотенцем, в комнате остались только Габриэль и Иеремия, которая всё ещё была без сознания. Габриэль взглянул на мою руку, которую Иеремия продолжала сжимать, и резко нахмурился.

– Вы ранены.

Он заметил порез. На самом деле рана была не такой уж серьёзной, и сейчас точно не обо мне следовало беспокоиться.

– Вы держали её за руку раненой рукой?

Вообще то это Иеремия держала меня, а я просто не убирала ладонь. Габриэль осторожно освободил мою руку и аккуратно положил руку Иеремии на покрывало, после чего внимательно посмотрел на мою ладонь.

– Могу я… осмелиться взглянуть на вашу руку?

С тех пор как я однажды оттолкнула его, он больше не прикасался ко мне без разрешения. От этой мысли внутри кольнуло чувство вины, и я молча протянула ему руку.

Габриэль смотрел на неё с таким выражением, будто я лежу при смерти, как Иеремия. Он не стал, как Пудинг, вылизывать рану, а лишь дрожащими пальцами, стараясь не задеть повреждённое место, осторожно коснулся тыльной стороны ладони. Я кожей чувствовала, как он переживает, и от этого стало почти неловко щекотно.

– Я не хотел… вот так убеждаться в том, что вы живы.

Габриэль опустил взгляд, и в его голосе прозвучала тихая печаль.

Сначала я не поняла, что он имеет в виду, но, видимо, из-за того что ему запрещали свидания в тюрьме, он не знал, жива я или мертва, и теперь, увидев меня раненой, не смог скрыть печали. То есть он рад, что я жива, но ему больно от того, что я пострадала, так выходит.

– Но раз вы убедились, что я жива, на душе стало легче, не так ли?

– Я…

Габриэль замялся, словно колебался, стоит ли продолжать, однако затем, приняв решение, всё же договорил.

– Теперь я решил. Даже если ты, Эванджелин, станешь безжизненным телом, я не отпущу твою руку.

Мне на мгновение показалось, что я ослышалась. Если я умру, он что, собирается жить, держа меня за руку? Похоже, наш благочестивый святой рыцарь внезапно переключился в режим трагического героя, обнимающего труп! Мои прежние опасения насчёт его одержимости, выходит, были не так уж беспочвенны. И куда делся образец умеренности и света!

Неужели на него так повлияла моя холодность? Нет, не может быть, откуда у меня такое влияние, это, скорее, законы жанра играют с нами злую шутку.

– Нужно срочно лечить.

– …Сначала закончим с делами госпожи Иеремии.

У меня всего лишь порез на руке, и даже без святой воды можно обойтись обычным врачом. В этот момент я вдруг заметила странность. Пудинг и Джелли, которые так переживали за меня, ни разу не предложили исцелить рану. Почему они, так беспокоясь, молчат о лечении? Ведь их тревога была искренней.

Я не успела как следует обдумать это, как вернулась Канна. Габриэль не удержался и сообщил ей о моей ране, и она снова расплакалась, хотя только что успокоилась. Почему они оба такие чувствительные!

Пока я убеждала Канну, что порез пустяковый, в комнату вернулся Джелли вместе с Мелеком. Видимо, смутившись присутствия Габриэля, он пришёл не в облике Райдера, а в своём обычном виде с повязкой на глазах.

– Госпожа Эванджелин, вы звали меня… Уф.

Не договорив, Мелек поперхнулся.

– Простите… запах крови…

– Потерпи.

Джелли без лишних церемоний поддержал его, не давая согнуться. Он воспитывал Мелека строго, и потому тот, который раньше разговаривал с Джелли и Пудингом на равных, теперь явно поник и стал осторожнее.

– Мелек, ты помнишь, как впервые вселился в другое тело?

– Момент, когда я вошёл в это тело?

Мелек, бросив быстрый взгляд на Габриэля, колебался, стоит ли говорить об этом вслух. Однако Габриэль уже знал, что я вселившаяся, поэтому скрывать было нечего. Я собиралась, как и в случае с Мелеком, переселить Иеремию в другое тело. Раз Джелли сказал, что её нынешнее тело безнадёжно, нужно просто найти новое.

– М-м… как я уже говорил, это было очень давно, воспоминания смутные, я не помню всего отчётливо.

Он ответил неловко. Если называть вещи своими именами, это было вселение, но по сути моя просьба требовала от него заново пережить момент собственной смерти. Для Мелека это, без сомнения, тяжёлое воспоминание. Мне стало немного жаль его, но я сама открыла глаза и уже оказалась в чужом теле, я не выбирала его, поэтому сейчас мне не на кого опереться, кроме опыта Мелека.

Способ поднять ему боевой дух был очевиден.

– Девочка умирает. В этом теле её не спасти, я хочу попытаться спасти её другим способом.

– Как меня?

– Да. Поэтому расскажи мне всё, что помнишь, обстановку того времени, что ты пережил, как умер и как смог очнуться.

Мелек был слишком мягкосердечным и не щадил себя, если это могло помочь другим, даже когда приходилось бередить старые раны. Он снова вытащил на свет своё прошлое. Рассказал, как злые люди и директриса заперли детей из приюта в подвале и истязали их, как однажды директриса перестала приходить, и дети начали умирать от голода, пока последним живым не остался он.

Слушая это снова, я, помимо факта вселения Мелека в зверолюда, наконец поняла, почему он так ненавидит кровь и не ест мясо. В местах страшного голода люди доходят до поедания мёртвых, но Мелек даже на грани смерти не смог воспринимать детей как пищу, поэтому, оказавшись в новом теле, невольно стал сторониться крови и мяса.

Его история даже во второй раз звучала настолько страшно и жалко, что мне казалось, будто я сама мусор, заставляя его переживать это снова. Видимо, я и правда злодейка, раз даже с благими намерениями причиняю боль. Утешало лишь то, что это не зря, ведь в рассказе нашлась подсказка.

– Я понял, в чём дело.

От слов Джелли глаза Габриэля вспыхнули.

– Господин Джелли, прошу, скажите мне, что нужно сделать?

– А с чего бы мне тебе рассказывать?

Если бы он сразу всё объяснил, это был бы не Джелли. Ситуация серьёзная, а он продолжает язвить, я уже собиралась его одёрнуть, но Габриэль опередил меня.

– Потому что этого желает леди Эванджелин.

– Ах ты пройдоха.

Джелли цокнул языком, усмехнувшись, но по сути я чувствовала то же самое. Куда исчез честный и прямой рыцарь, и очень хочется верить, что я тут ни при чём.

Собравшись объяснять, Джелли открыл рот, однако тут же уставился на Габриэля. Иеремия на грани смерти, а они вдруг решили выяснять отношения.

– Прежде чем говорить, я должен получить от тебя твёрдый ответ. Ты останешься рядом с хозяином, что бы ни случилось? Я не доверяю тем, кого взрастил бог солнца. Кто знает, вдруг в следующий раз ты попытаешься сжечь нашего хозяина заживо.

Он намекает на то, что Габриэль святой рыцарь? Что ж, я понимала, почему Джелли насторожился. Если Габриэль перестанет меня защищать, изменит отношение и расскажет всё, что знает, меня вполне могут объявить ведьмой и отправить на костёр.

Габриэль, услышав его слова, слабо улыбнулся. И то, что край его взгляда был обращён ко мне, совсем не удивило.

– Солнечный свет ни разу не коснулся меня.

Наши взгляды встретились. Если голубизна его глаз не небо, а глубокая вода, то слова о том, что солнечный свет его не касался, звучали правдиво.

Прежде чем Джелли успел зацепиться за это, я вмешалась и разрядила напряжение.

– Хватит, давайте поторопимся. Джелли, объяснишь быстрее?

Недовольный тем, что я встала на сторону Габриэля, он заметно надулся, однако всё же начал говорить о своих выводах.

– Подвал приюта был местом, где собирали жертв Мелека.

– Меня?

– Не тебя, а того, первого Мелека.

От его грубости Мелек сразу поник.

– Тот Мелек, в отличие от этого мягкотелого, был мерзким типом. Хотя среди нас вообще трудно найти не мерзкого.

Джелли пожал плечами.

– Тот Мелек любил играть с людьми, особенно с детьми. Он согласился исполнять просьбы директрисы приюта в обмен на возможность играть с ними. А потом директриса перестала приходить, представляешь, как он это воспринял.

Габриэль, поняв ход мысли, добавил:

– Был документ, что директрису приюта казнили как еретика.

Похоже, речь шла о резне инакомыслящих двадцатилетней давности. Джелли безучастно продолжил:

– Да, наверное поэтому она и исчезла. Человек, поставлявший ему игрушки, умер, и Мелек, пытаясь понять причину, снова отправился в приют. А там среди детей остался только один, едва живой.