— Как ангел!

— Вот! Отлично сказано, мисс Мэри!

— Как феечка!

— Точно!

Артемисия и девочка словно сговорились и заговорили в унисон, осыпая похвалами. Эванджелин смотрела на эту шумную сцену с редкой для нее мягкостью, будто прислушивалась к щебету птиц где-то в саду.

Лицо ее оставалось прежним, высокомерным и отстраненным, но Габриэлю почудилось, что в этом холоде мелькнуло едва заметное тепло. Возможно, он просто хотел его увидеть.

То, как она, почти как самая обычная аристократка, примеряла платье и терпеливо выслушивала болтовню ребенка, странным образом напоминало подлинную Эванджелин Рохансон. Настоящую, а не созданную из слухов и страхов.

Леди Рохансон будто шаг за шагом привыкала к человеческой оболочке. Или, точнее, все сильнее становилась самой «Эванджелин Рохансон». А может, это Габриэль все глубже подпадал под ее влияние и потому воспринимал все именно так.

Заметив, что он задумался, Артемисия нетерпеливо вмешалась и потребовала окончательного вердикта.

— Ну же, сэр. Теперь вы понимаете, что должны сказать?

Что он чувствует? Все сравнения, которыми щедро разбрасывались эти двое, сводились к образам всего самого прекрасного на свете. Фея, ангел… Габриэлю хотелось найти слова, которые не повторяли бы их. И тогда в памяти всплыла знакомая фраза, зацепившаяся за слово «ангел», брошенное Мэри.

«Ангел Света».

Эти слова, выведенные на белой записке, извлеченной из пепла Донау, до сих пор стояли перед глазами яснее многих других. Лучше них он не смог бы описать Эванджелин Рохансон. «Ангел» уже прозвучал. Оставалось добавить лишь одно.

— Леди Рохансон подобна самой яркой звезде.

Свет. В самом буквальном смысле. Он произнес «самая яркая звезда», но этого было мало, хотелось добавить нечто еще.

Эванджелин Рохансон была звездой, сияющей странным, нездешним светом. Существует ли что-то более ослепительное среди тех, кто появляется, избегая солнца?

— Мы уже уходим. Приятного вам времяпрепровождения.

Артемисия, ухмылявшаяся каким-то своим мыслям, увела за собой остальных и покинула комнату. Дверь, на мгновение распахнувшись, тут же снова закрылась, отсекая внешний мир. В тишине остались только Габриэль и Эванджелин.

— Не окажете ли мне честь потанцевать?

На этот раз руку протянул Габриэль. Он не знал, зачем Эванджелин вообще понадобился этот танец, но для него самого это было благословением. Он мог и дальше держать ее ладонь.

Тепло его тела было ощутимым, почти избыточным, и в глубине души мелькнула наивная мысль: если удерживать ее руку достаточно долго, возможно, холод, поселившийся в ней, хоть немного отступит.

— Одного танца явно недостаточно.

Она просила быть ее партнером, потому что боялась ошибиться, ведь никогда раньше не танцевала. Но Эванджелин не могла не запомнить движения. Она отлично запоминала все, что ее интересовало или было необходимо.

Хотя как сложно попасть в круг того, что она считает интересным или необходимым. Вспомнить хотя бы Мишеля, который тогда рыдал в подушку, потому что леди Рохансон его не узнала.

— Я буду сопровождать вас столько, сколько потребуется.

Значит, если Эванджелин и попросила его о танце, то лишь затем, чтобы еще глубже вжиться в роль «Эванджелин Рохансон».

Почему Свет выбрал именно этот облик? Трудно даже вообразить, какого терпения требует от существа, смотрящего на людей свысока, необходимость притворяться одним из них, принимать их жесты, их ритм, их дыхание.

Габриэль положил ладонь ей на талию и занял исходную позицию. Ему до странности нравилось ощущать, как она опирается на него, доверяя вес своего тела, пусть и на миг.

Музыки не было. Но если бы она зазвучала сейчас, это, несомненно, был бы траурный марш, отпевающий самого Габриэля.

Пока Эванджелин примеряла платье, солнце успело сесть, и за плотными шторами зашевелилась тьма. Дейзи, заметив наступившие сумерки, задвинула портьеры.

С закрытыми шторами в комнате стало еще темнее. В этом сгущающемся мраке светилась одна лишь Эванджелин. Казалось, она втягивает в себя весь свет вокруг, отчего тени становились гуще, а ее сияние только усиливалось.

Габриэль ощущал себя темным кольцом вокруг этой звезды. Лишенный собственного света, он не мог отвести от нее взгляд и лишь кружил рядом, обреченный оставаться поблизости, не в силах ни приблизиться по-настоящему, ни уйти.

— Похоже… стоит только увидеть вас, и все становится именно таким.

И не он один.

Те, кто, дрожа от страха и ужаса, однажды переступил порог сада, взращенного Эванджелин, больше уже не помышляли о бегстве. Горничные, которых она выделяла. Дети, спасенные ею. Мишель. Даже Артемисия. Все они, отвернувшись от прежнего солнца, что когда-то освещало их путь, теперь смотрели в одну сторону и видели один и тот же свет.

— Мои убеждения. Моя философия. Мои идеалы.

Все, что выстраивалось с самого рождения, все, что казалось незыблемым, вдруг теряло вес и рассыпалось, словно было сложено из песка.

— Вы ворвались в мой мир и разрушили его, а теперь заново выстраиваете все так, как вам угодно. С самого основания.

Таково было ее влияние. Ощущение, будто все дорожные знаки, все указатели, по которым он жил, были переставлены чьей-то чужой рукой, и прежние маршруты больше не имели значения.

Если бы не она, Габриэль никогда не обратил бы внимания на существо, стоящее за гранью разума и веры. Если бы не она, Дейзи не вернулась бы в особняк Рохансонов. Если бы не она, Артемисия не отступилась бы от принципов, которых придерживалась годами, и не стала бы шить платья для служанок, не соответствующие ее вкусу и представлениям.

Она не убеждала и не приказывала.

Она просто была.

И этого оказывалось достаточно, чтобы мир начинал меняться.

— Это звучит как признание.

Произнесла Эванджелин с выражением крайней неловкости на лице.

Это было не признание в том виде, в каком его обычно ждут. В нем не было тепла, не было того мягкого, обнадеживающего чувства, от которого веет весенним ветром. Даже сам Габриэль не смог бы подобрать для него точное название.

Страх ли это был, или ужас, или нечто иное, еще более смутное. Рядом с Эванджелин становилось тревожно, так, словно смотришь на нечто совершенно чуждое человеческой природе. Сердце билось чаще, как при встрече с опасностью, которую невозможно ни понять, ни объяснить.

Когда Эванджелин сбрасывала маску обычной аристократки и позволяла проступить своей надменной, пресыщенной сути, это пугало. И все же взгляд невозможно было отвести.

В этом было что-то гипнотическое, как в запретном зрелище, от которого следует отвернуться, но рука не поднимается закрыть глаза. Если и давать этому чувство имя, то сейчас ближе всего было слово «любопытство». Такое же, как при подсматривании в узкую щель приоткрытой двери, когда разум понимает, что не стоит, но тело уже не слушается.

Возможно, именно поэтому Габриэль и обманывал храм, раз за разом делая выбор в ее пользу. Не потому, что верил, и не потому, что любил в привычном смысле. А потому, что не мог перестать смотреть.

— Ты меня любишь?

Поэтому, вместо того чтобы поправить ее, Габриэль просто стал наблюдать за реакцией. Он решил, что слово «симпатия» будет для нее мягче и безопаснее, чем откровенное признание в любопытстве. Что так будет правильнее.

Но, похоже, он ошибся.

Он задел табу.

Маска, едва тронутая намеком на улыбку, застыла, словно наледь, и тут же исчезла без следа. Все выражение схлынуло с ее лица, оставив пустоту. Ощущение было таким, будто он снова вернулся в самый первый миг их встречи.

То самое мгновение, когда между ними еще ничего не было. Едва зародившееся чувство рассыпалось, испарилось, оставив после себя только холодный, острый осколок.

Эванджелин Рохансон была звездой в небе. Пока она оставалась там, мир мог существовать, не задумываясь о последствиях. Но стоило ей упасть и коснуться земли, и ее свет стал бы невыносимым. Мир не выдержал бы и рухнул.

И только сейчас Габриэль понял еще одну вещь. Падающая звезда тоже искажается. Она теряет свою форму, ломается, деформируется, переставая быть тем, чем была.

Это было зрелище, рожденное низменным, почти бессознательным желанием стянуть ее вниз.

Сделать ближе.

Сделать понятнее.

Сделать человеческой.

— Даже не зная, кто я?

Эванджелин смотрела на него и в ее глазах будто переливалась сама кровь, густая и живая, не отражавшая свет, а втягивавшая его внутрь.

И в этот миг что-то произошло.

Пламя свечей дрогнуло. Зрение словно угодило в ловушку темной шторы, будто оба глаза на мгновение исчезли, провалились в пустоту, а затем свет вспыхнул снова, резкий и беспощадный.

Мир мигнул, будто кто-то вырвал ему глаза: на миг стало абсолютно темно, затем внезапно зажегся свет, и пространство распахнулось, словно комнату раздвинули изнутри. С потолка капнула свечная слеза воска.

Мир, залитый светом, оказался совершенно иным.

Стены и мебель оказались покрыты волокнистой, пульсирующей плотью. Ее мясистая поверхность дышала, доказывая, что все здесь живое. С потолка свисали глаза, их было слишком много, они прорастали из щелей, выпирали из углов. Каждый моргал в своем ритме, будто комната пыталась видеть сразу во всех направлениях.

Когда они кружились в танце, под ногами что-то мягко лопалоcь, расползаясь влажной массой. Габриэля охватила тошнота. Он впился зубами в губу, чтобы не выдать себя.

В этом мире, залитом красной грязью, лишь Эванджелин Рохансон оставалась безупречно белоснежной.

Смотреть было некуда, кроме нее. Но и ее радужки были красными, и Габриэль не мог заставить себя встретиться с этим взглядом. Ему чудилось, что ее глаза это сердце этого места. Сердце, что шепчет прямо в ухо.

Вам, сэр Габриэль, достаточно просто оставаться рядом со мной.

Голос, в котором не было упрека, звучал тонко и сладко. Его мягкое эхо напоминало то соблазняющее нашептывание демона с лукавым языком, то спокойный зов, будто кто-то уверенно ведет Габриэля по единственно верной дороге.

Это было наказание за то, что он переступил границу. Эванджелин, словно уловив его необычное напряжение, едва заметно пожала плечами.

Прошлое повторялось. Все было почти так же, как тогда, в особняке Рохансонов, во время карточной игры, когда Габриэль, позволив себе лишнее, получил безмолвное предупреждение.

Была ли она сейчас столь же беспощадна, как в тот раз? Опасаясь встретиться с ее взглядом, он выбрал обходной путь и посмотрел в зеркало.

В отраженном мире не было ни следа скверны. Вид чистой, обычной комнаты принес ему облегчение. Вероятно, именно это и было истиной. Уцепившись за эту мысль, Габриэль продолжал смотреть в зеркало. И в тот миг, когда там отразился он сам, танцующий, его челюсти сжались. Во рту разлился металлический вкус крови.

В зеркале не было Эванджелин Рохансон. Если отражение говорило правду, значит, и она не существовала в этом мире.

Зрение снова дрогнуло. Комната, вернувшая себе привычные краски, словно показав все, что считала нужным, утонула в гнетущей, давящей тишине.

— Может, на сегодня хватит?

На ее лице проступало глубокое сожаление, будто она наблюдала, как муравей медленно тонет в густом сиропе, не имея ни единого шанса выбраться.

Словно по безмолвному сигналу, перехваченное дыхание наконец вырвалось наружу. Габриэль сделал вдох. От Эванджелин исходил сладковатый аромат увядающего цветка, тонкий и тревожный. В тот же миг, когда она чуть отстранилась, запах у ее лица исчез, будто его и не было.

Отойдя на нужное расстояние, Эванджелин с нарочитой, почти театральной грацией приподняла подол платья и легко склонилась в реверансе. Когда она выпрямилась, ее лицо стало безмятежным, спокойным до холодности.

— Вы мне, знаете ли, вполне нравитесь.

Эванджелин мягко улыбнулась, слегка прищурив глаза. Это была та самая улыбка, ради которой Джим Нопеди, будь он жив, без колебаний продал бы душу, лишь бы суметь ее запечатлеть.

Казалось, Эванджелин проверяет, правильно ли надета ее маска. Она бросила взгляд в зеркало. Габриэль машинально посмотрел туда же.

В отражении стояла бесстрастная Эванджелин Рохансон, без тени сомнений или колебаний.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Ссылаясь на усталость после танцев, Эванджелин мягко намекнула, что Габриэлю пора уходить. Не было больше причин задерживаться в особняке Рохансонов, и они попрощались, оставив за собой тягостное ощущение. На этот раз Эванджелин даже не протянула ему руку на прощание.

Почему-то казалось, будто идешь по болоту. Каждый шаг давался с необычайной тяжестью. Он шел, раз за разом оборачиваясь к особняку Рохансонов. Но все окна были плотно завешены шторами, не позволяя увидеть ничего внутри.

— Вы уже уходите?

Он задержался слишком долго и столкнулся с Канной в саду. Та держала на руках кота, которого он видел в приюте.

Недавно тот же кот ластился к нему и был полон игривости, а теперь даже не посмотрел в его сторону. Но коты известны своей переменчивостью, и Габриэль быстро отбросил эту мысль.

— Мисс Канна, давно не виделись.

Он выпрямился, сделал правильный поклон и улыбнулся ровно настолько, насколько было нужно.