Похоже, солнце успело прогреть комнату, и воздух стал тяжеловатым. Я была одета легко, а вот ему, закутанному в несколько слоев, наверняка было куда труднее дышать. В его возрасте такое и правда нелегко. Что до моей недавней оговорки, я решила проявить великодушие и простить. Я существо иного порядка и потому обязана быть снисходительной.

— Я обязательно передам госпоже, с какой преданностью вы служите.

Как человек, который когда то сам был по другую сторону, я не могла спокойно наблюдать за тем, как дворецкий так усердно заботится о госте. Лучшее, что можно сделать, это сразу похвалить его перед маркизой Тотен. Обычно такие слова доходят до начальства и оборачиваются либо поощрением, либо хотя бы искренней благодарностью.

— Вы сейчас насмехаетесь надо мной?

Тот самый дворецкий, который мгновение назад только вытирал пот, теперь мелко дрожал и смотрел на меня в упор. Я ведь всего лишь хвалила его. Откуда вдруг это обвинение? Неужели он решил, что я издеваюсь, потому что говорю одни приятные вещи?

Я почти успела убедить себя в этом, но в следующий миг едва не потеряла сознание, заметив собственную руку, лежащую у него на плече. Как она там оказалась!

Похоже, я сама того не осознала и похлопала его по плечу. Чистая привычка, выработанная в общении с нашим дворецким. Одежда похожая, обстановка похожая, вот и вышло автоматически.

Теперь стало ясно, почему он так отреагировал. Каким бы ни было сословное общество, когда какой то зеленый юнец позволяет себе подобную фамильярность, это воспринимается как унижение.

Ай! Наши взгляды встретились!

Да, именно так! Он дрожал не от жары, а от острого чувства оскорбленного достоинства!

И все же, не смея сказать что то напрямую аристократической леди, он лишь сдерживал раздражение и продолжал вести меня дальше. Я так старалась быть вежливой, а одно неосторожное прикосновение перечеркнуло всю симпатию... Ненавижу свои привычки.

— Кажется, мы пришли.

Молча следуя за ним, я наконец оказалась перед маркизой. Наконец-то. Дорога до гостиной показалась бесконечной, словно растянулась на целый год.

Тук тук.

— Мадам, я привел леди Рохансон.

— Пусть войдет.

Из за двери донесся усталый, изможденный голос.

При личной встрече впечатление почти не изменилось. Хотя маркиза Тотен была женщиной полной, усталость так сильно проступала в ее облике, что на краткий миг она показалась почти худой. Однако это ощущение исчезло сразу же, стоило ей улыбнуться. С этой улыбкой изможденность будто растворилась без следа.

— Добро пожаловать. Надеюсь, дорога вас не утомила?

Ее манеры были безупречны и удивительно мягки. Так держатся люди, которые долгое время вращались в высшем обществе и привыкли к нему всем телом и дыханием? С невольным восхищением я села напротив маркизы Тотен, и служанки почти сразу же подали чай и десерт, словно все было отрепетировано заранее.

Судя по всему, до моего прихода она занималась вышивкой. Я сколько ни пытаюсь, всегда лишь колю пальцы и оставляю на ткани нечто совершенно непонятное, а у маркизы Тотен даже беглый взгляд показывал уровень настоящего мастерства. В ее руках игла жила собственной жизнью.

— Вы вышивали? Наверное, я заставила вас ждать.

— Вовсе нет. Вышивка для меня скорее отдых… Ах. Когда я смотрю на эту работу, вы чем то напоминаете мне ее.

Она сказала это так естественно, словно речь шла о чем то само собой разумеющемся. Я невольно задумалась, что именно она вышивала. Может быть, ангела?

Если говорить честно, лицо Эванджелин и правда обладало красотой, которую легко принять за нечто неземное. Даже сейчас, глядя в зеркало, я порой ловлю себя на этом ощущении.

По дороге я заметила множество статуй и картин, изображающих солнечное божество. Похоже, вера в доме маркизы Тотен была глубокой и искренней. Вероятно, именно поэтому она откликнулась на просьбу Габриэля и согласилась стать моей шаперон, несмотря на все слухи и неудобства.

— Она больше похожа на вас, маркиза, чем на меня.

— Ха-ха, какие милые слова. Вы, наверное, слышали от сэра Габриэля, но я буду вашей шаперон. Зовите меня Киндер Тотен. [1]

— Я Эванджелин Рохансон. Это, должно быть, было непростой просьбой, спасибо, что так любезно согласились.

— Не стоит. У вас, мисс Рохансон, как раз подходящие обстоятельства… Если я могу чем-то помочь, то так и надо поступить. И к тому же у меня есть отдельный долг перед сэром Габриэлем, так что не чувствуйте себя обязанными.

— Что это за помощь?

Маркиза Тотен не стала отвечать словами. Она лишь слегка улыбнулась и сделала небольшой глоток чая. Ах вот как. Этому меня учила Доллине. Невербальный способ дать понять, что тема неприятна и продолжать ее не стоит. Учитель, я заметила! Сегодня удивительно многое из ее уроков оказалось полезным. Нужно будет потом обязательно отчитаться.

Я тоже взяла вилку.

Какое то время маркиза Тотен просто молча наблюдала за тем, как я ем. Довольно долго. Наверное, проверяет мои манеры за столом. Даже если Габриэль и просил ее принять меня благосклонно, она, похоже, хотела увидеть все собственными глазами и составить личное мнение. Я изо всех сил старалась есть аккуратно.

От напряжения я уже не понимала, куда именно подношу вилку. Ко рту или почти к носу. Я ведь не подавлюсь, правда? В какой то момент показалось, что больше не могу, и я положила вилку. Мне казалось, что я съела немало, но, взглянув на тарелку, я с удивлением заметила, что еды стало меньше всего на крошку.

Как раз в этот момент маркиза Тотен поставила чашку и спокойно спросила:

— Почему вы, леди Рохансон, хотите выйти в свет? У вас есть сэр Габриэль, так что дело явно не в брачном рынке. К тому же поздний дебют может лишь усилить слухи.

Но ведь это не я, а Габриэль предложил.

И если честно, в романах выход в свет выглядит чем то совершенно естественным. Я просто решила последовать течению истории. Даже если забыть о романтической линии, раз уж я оказалась внутри романтического романа, разве не стоит хотя бы раз побывать на балу?

Но так говорить, конечно, нельзя.

Как и на собеседовании, здесь никто не выкладывает правду напрямую. Значит, и мне нужно подобрать слова аккуратно и с изяществом. Что же сказать? Немного подумав, я нашла подходящее объяснение.

— Вы знаете мою родню по матери?

— …Это был герцогский дом Хосакин.

— Да. Тогда вы, наверное, слышали, что дед по материнской линии отрекся от моей матери.

Единственная обожаемая дочь герцогского дома, вопреки уговорам семьи, вышла замуж за графа, словно в бегстве от любви, так что в то время в обществе, наверное, было много разговоров.

— Когда моя мать скончалась, и когда я болела и лежала в постели, от герцогского дома не было никаких вестей.

Я спрашивала нашего дворецкого, и он сказал, что мать Эванджелин написала и отправила несколько писем, но ни на одно не было ответа. И, конечно, на похороны они не приехали.

— Мать очень хотела снова поговорить с дедом. Это не было последней волей, но я хочу исполнить это желание за нее.

На самом деле, мать Эванджелин часто упоминала в дневнике, что была неправа, что хочет вернуться. Хотя, конечно, проклятия в адрес своего мужа, графа, занимали подавляющую часть.

Ах, тот дневник тоже сильно уменьшился, потому что я отрывала по листу каждый раз, когда хотела что-то попросить у графа. Граф, наверное, воспринимал это как неприятные записки, но это была моя мелкая месть. Так что пусть никто не говорит о верности в браке. Он сам накликал на себя беду. Хорошо бы был еще один дневник.

— Как и с матерью, ко мне, носящей фамилию Рохансон, отнесутся еще суровее. Если я приду сама, меня наверняка выставят за дверь. Поэтому я надеюсь, что они придут на прием, и я хотя бы издали смогу их увидеть.

Для только что придуманной истории, звучит очень правдоподобно. Здесь бы пролить пару жалобных слез и было бы идеально, но я не актриса, так что не смогу так погрузиться.

— Достаточно ли это ответ для вас?

— Да…?

Э? Что-то не та реакция, которую я ожидала. Раз она прониклась сочувствием к Эванджелин, я думала, она возьмет меня за руку, скажет «Да, понимаю» и посочувствует.

Ох. Раз уж шаперон она стала по просьбе Габриэля, она же, наверное, уже все слышала от него?

Кажется, я выбрала неправильный ответ. Надо было просто честно рассказать!

— Вы уже слышали историю от сэра Габриэля?

Пока я медлила, не зная, как исправить ситуацию, маркиза Тотен прикрыла рот и засмеялась.

— Подробностей я не слышала, но знаю, что сэр Габриэль первым обратился к вам с просьбой.

Тогда зачем спрашивать о цели выхода в свет! У меня голова чуть не лопнула, пока я выдумывала несуществующие оправдания!

— Значит, вы просто хотите помочь сэру Габриэлю, и никаких других причин нет?

— Разве то, что я сказала минуту назад, не было ответом?

— Но, леди, для того, кто хочет исполнить предсмертное желание тоскующей по матери, вы говорили слишком сухо и бесцветно. Вам на самом деле совсем не одиноко, и у вас нет причин встречаться с герцогским домом Хосакин, верно?

— Да. Вы правы.

Попала в самую точку. Даже с точки зрения романтического романа, время для маршрута с раскаявшейся родней по матери уже немного упущено, а с моей точки зрения, скучаю я по своей маме, а не по матери Эванджелин.

Думала, что неплохо вжилась в роль, но, видимо, проблема в моих актерских способностях. Неужели то, что Дейзи раскрыла мое вселение, тоже из-за моей паршивой игры? Я-то думала, что меня выдает моя чрезмерная доброта! А оказывается, проблема в актерской игре!

— Но… почему же вы тогда так ответили, когда я спросила?

— Потому что так звучит правдоподобнее. Разве это проблема?

Пожалуйста, скажите, что нет! Неудобно идти к Габриэлю и объяснять, что маркиза Тотен, которую ты нашел, не хочет быть шаперон! А если он спросит причину, придется отвечать, что меня раскрыли во лжи? Боюсь, это сильно уронит его симпатию ко мне.

— Нет. Какая может быть проблема. Я спросила просто из любопытства. Мне было интересно, нет ли у вас других целей. Конечно, какой бы ни был ответ, я не собиралась отказываться от просьбы сэра Габриэля.

Значит, выходит, если бы не просьба Габриэля, она ни за что не согласилась бы стать шаперон.

Но правда ли только в этом дело?

И дворецкий, и сам Габриэль говорили одно и то же. Что маркиза пошла на это из сочувствия. Что, глядя на болезненную Эванджелин, она увидела в ней собственного сына. Меня даже заранее предупредили, что она может спросить о причине моего выздоровления.

Я медленно подняла взгляд и, стараясь говорить спокойно, произнесла:

— Я подумала, что вы согласились быть моей шаперон, потому что хотите что-то от меня услышать.

Маркиза Тотен чуть приподняла брови.

— И что же, по-вашему, я хочу услышать от вас, леди Рохансон?

— Например… историю о том, как Эванджелин Рохансон смогла подняться с больничной постели.

Я сказала это с мягкой, почти осторожной улыбкой. И в тот же миг заметила, как по ее лицу словно пробежала едва заметная трещина.

Разве не этого она ждала?

Я уже собиралась, как и советовал дворецкий, твердо сказать, что ничем не могу помочь и никакого секрета исцеления не существует, когда в тишине раздался стук.

Не дожидаясь разрешения, дверь медленно приоткрылась.

Маркиза Тотен нахмурилась от такой бесцеремонности, но выражение мгновенно изменилось, стоило ей увидеть вошедшего. Она вздрогнула, резко поднялась и в один шаг оказалась рядом с ним.

— Кхе… кхе-кхе. Мама…

— Райдер! Почему ты встал? Почему ты не лежишь, как тебе велено?

В ее голосе не было ни упрека, ни гнева. Только тревога, слишком глубокая и слишком привычная, чтобы ее можно было скрыть.

[1] Имя Киндер Тотен может звучать забавно, до тех пор, пока мы не знаем как это будет в переводе.

Kinder с немец. - ребенок

Toten с немец. - мертвые / умершие

Итого выходит Kinder Toten = «мертвые дети» / «дети мертвых»

И да — для имени аристократки это звучит дико. И именно поэтому это не ошибка, а осознанный художественный прием.

Почему у нас возникает ощущение «че за фигня»

Потому что мы привыкли к красивым европейским именам, а тут немецкая прямота без смягчения или перефразирования, плюс имя сталкивается с материнским образом. И это вызывает некий когнитивный диссонанс, тревогу и ощущение неправильности

Ровно тот эффект, который автор и добавился.

ну или я натянула сову на глобус…