Как только герцог ощутил за спиной край дивана, его ноги подкосились, и он тяжело опустился, будто в одно мгновение лишился всех сил. Опрокинутый стол, разбросанные бумаги, испачканный чернилами пол, и старик, сидящий среди этого беспорядка, словно потерянный в собственных мыслях, — всё это выглядело как сцена полного, безысходного хаоса.

Когда он замолчал, напряжение, до этого буквально звенящее в воздухе, постепенно рассеялось. И только тогда, с запозданием, раздался громкий стук в дверь.

— Ваша светлость? Ваша светлость герцог, что у вас происходит?

Ответа не последовало, и снаружи попытались открыть дверь, дёрнув за ручку. Однако дверь не поддалась.

Я перевела взгляд на Канну, и она с едва скрываемым торжеством показала жест, давая понять, что заперла её. Какая же она у меня сообразительная!

Следом Канна резко окликнула тех, кто стоял за дверью, велев им разойтись. Её голос прозвучал неожиданно резко, и я невольно подумала, что Джелли и Канну всё-таки стоит держать подальше друг от друга, ведь у нашей ангелоподобной девочки язык стал слишком уж острым.

Когда шум за дверью стих, а в комнате воцарилась тишина, я спокойно уселась напротив герцога.

В прошлый раз разговор оборвался на полуслове, но сейчас момент был как нельзя более подходящий. Самое время аккуратно, но настойчиво расшатать его убеждения.

Хотя зачем приукрашивать?

С этого момента открывается консультационный центр Эванджелин! Пусть и без лицензии, но зато с практикой!

— Не обращайте внимания на то, что происходит снаружи, сосредоточьтесь только на мне.

Я слегка постучала по столу, привлекая его внимание. В это же время Канна, похоже, добавила что-то ещё, и звуки за дверью окончательно стихли, словно их просто стерли.

Комната погрузилась в такую тишину, что казалось, можно различить даже редкие, тяжёлые удары его сердца.

— Выходит, имени брошенной дочери недостаточно, чтобы заслужить ваше доверие?

Я намеренно выбрала слова, способные задеть. Совсем недавно он ещё мог бы вспыхнуть от подобного, но сейчас, истощённый, он лишь смотрел на меня без прежней ярости. В его взгляде больше не было той резкости.

— …Ты правда думаешь, что имя Амаранс для меня так много значит?

Его голос звучал глухо и устало.

Вот оно, состояние, когда человек больше не сопротивляется, а начинает сомневаться. Идеальный момент.

Конечно, это имя для него значило всё.

Он мог сколько угодно убеждать себя в обратном, но чувство вины никуда не исчезало. Оно лишь пряталось глубже, становясь тяжелее с каждым годом. Он привык жить, избегая этих воспоминаний, повторяя себе, что сделал правильный выбор и не должен сожалеть.

Но правда никуда не делась.

И если её вытащить наружу, заставив его снова пережить то, что он так старательно прятал, его защита неизбежно рухнет.

Тем более перед ним стою я, его внучка, до боли похожая на Амаранс. Живое напоминание, от которого невозможно отвернуться.

— По крайней мере, для меня это так.

Герцог не отрывал от меня взгляда. Его глаза были устремлены на меня, но мысли, казалось, уже давно ушли в прошлое. Он смотрел не на меня, а на ту, чьё лицо я унаследовала.

Спустя долгую паузу он медленно закрыл глаза. Его указательный палец едва заметно дрогнул, будто он бессознательно что-то рисовал в воздухе.

Возможно, в этот момент он снова видел тот день.

Тот самый, когда он отвернулся от Амаранс

– …Я попробую поверить.

Герцог медленно открыл глаза и вновь посмотрел на меня.

— Во всяком случае, ты разбираешься в колдовстве лучше меня.

Как и ожидалось, он снова попытался ускользнуть, спрятаться за словами, смягчить правду. До самого конца продолжает оправдываться? Неужели так трудно просто признать свою вину перед Амаранс?

— Я рада, что вы мне поверили. Вы ведь беспокоились, что святая вода может навредить госпоже Агере?

— Да. Я думал, что Агера могла стать нечистью, поэтому изо всех сил старался скрыть это, чтобы храм ничего не узнал.

И впредь, пожалуйста, продолжайте стараться. Стоит епископу Марик узнать правду, и этот дом вместе со всеми его обитателями вспыхнет, словно сухая трава.

Сейчас герцог был удивительно податлив. На деле он просто вымотался собственной яростью, но со стороны казалось, будто его загипнотизировали. В таком состоянии он, возможно, даже согласился бы признать меня внучкой, если бы я прямо сейчас об этом попросила?

Хотя нет, с его характером нельзя быть уверенной. Стоит ему прийти в себя, и всё может снова обернуться вспышкой гнева.

Любопытно… но проверять я, конечно, не стану.

— Можете не волноваться. Святая вода не причинит вреда госпоже Агере.

— ……

Он молчал. Значит, всё ещё сомневается? Даже после моей клятвы он не готов полностью поверить?

— Почему вы так упорно не хотите это признать?

На мой вопрос герцог тяжело сглотнул, словно проглотил что-то горькое. Его плечи слегка дрогнули, и, будто с усилием вытаскивая слова наружу, он наконец ответил.

— …Потому что я слишком жестоко поступил с Амаранс.

Вот оно.

Под всей этой колючей, непробиваемой оболочкой скрывалось нечто совсем иное, хрупкое и израненное.

— Я прогнал Амаранс за то, что она прибегла к колдовству. Я жил, убеждая себя, что она была грешницей, и потому всё было справедливо. Но если Агера не грешница, то выходит… и она тоже не была?

Что?

Значит, мою мать изгнали не только из-за меня?

— То есть не из-за меня?

— Из-за тебя тоже.

Вот как. Значит, всё сошлось сразу. Моё существование лишь стало последней каплей, а истинной причиной было колдовство.

Теперь картина складывалась в единое целое.

Я и раньше подозревала это, когда нашла магический круг в дневнике Амаранс. Он не мог появиться там просто так. Значит, она действительно использовала его, и именно это стало причиной разрыва.

— Значит, вы, боясь признать, что бросили невиновную дочь, решили убедить себя, что она была грешницей, и заодно объявили еретиком и госпожу Агеру?

Вот почему он так цеплялся за мысль о проклятии.

Это была не вера.

Это была его собственная совесть.

– …….

Мне до ужаса хотелось выбить из него эту привычку замолкать всякий раз, когда ему нечего ответить.

— Вы ведь уже считаете себя грешником, не так ли? Тогда какая разница, станет ли на один грех больше?

И, чтобы уж наверняка, я нанесла ещё один удар.

— Моя мать уже ненавидит вас.

Разве в таких ситуациях не принято, признав свою вину, попытаться всё исправить, попросить прощения и хотя бы попытаться принять друг друга? Разве не так обычно разворачиваются подобные истории?

Я это прекрасно понимала.

И всё же внутри поднималось нечто совершенно иное.

Глухое, необъяснимое раздражение, почти звериная злость, которой я сама не могла дать разумного объяснения. Всё, что делал герцог, почему-то вызывало во мне отторжение.

Неужели меня так задело то, что он отверг Амаранс ради собственного спокойствия? Или дело в том, как легко он пытался обесценить её имя, делая вид, будто оно для него ничего не значит?

То, что для него важна только Агера, а о дочери он будто бы старается не думать вовсе, почему-то вызывало внутри неприятное, колющее чувство.

Почему он просто не может признать свою ошибку и сказать это вслух?

Почувствовав перемену в моём настроении, герцог тихо застонал, словно человек, которому снится тяжёлый сон, от которого невозможно проснуться.

— …Я говорил, что готов быть ненавидимым, но, похоже, на самом деле не был готов это принять.

Вот оно что.

Герцог из тех людей, кто предпочитает избегать боли, пряча её под слоем дел и обязанностей. Достаточно вспомнить, как он зарывался в бумаги, пока в доме творился настоящий хаос.

Мне хотелось продолжить, заставить его окончательно столкнуться с тем, что он сделал с Амаранс, не дать ему снова спрятаться за удобными оправданиями.

Но я сдержалась.

Если граф Рохансон отвернулся от меня, то без расположения герцога у меня почти не останется опоры. Разве я могу позволить себе сейчас разрушить и эту связь?

Фух… стоило немного успокоиться, как я сама перестала понимать, откуда во мне взялась такая злость. Неужели где-то глубоко внутри меня и правда сидит этот пресловутый конфуцианский ген? Или это тело Эванджелин, к которому я до сих пор не привыкла, так остро реагирует на подобные вещи?

Если так, значит, она действительно очень любила свою мать.

Я осторожно взяла дрожащую руку герцога в свою. Он рефлекторно попытался вырваться, но сил, похоже, уже не осталось, и его рука просто осталась в моей.

На этот раз я держала его не для того, чтобы сдержать.

Это был совсем другой жест.

— Всё хорошо.

Жест, достойный финальной сцены семейной драмы с раскаянием.

Герцог смотрел на меня так, словно оказался под чьим-то влиянием, не в силах отвести взгляд.

— Моя мать, возможно, ненавидит вас, но я — нет. Я не стану вас ненавидеть. Я вас прощу.

Я, до боли похожая на Амаранс, тихо произнесла именно те слова, которые он, вероятно, так хотел услышать. Конечно, настоящая Эванджелин вряд ли бы смогла так легко простить, но я была не ею.

Остатки недавнего гнева всё ещё тлели где-то внутри, но я списала это на то, что слишком увлеклась своей ролью. В конце концов, лично мне он ничего такого не сделал, всего лишь однажды чуть не запустил в меня бокалом, да и то Габриэль тогда вмешался.

— Правда…?

В его голосе проскользнула едва уловимая дрожь, словно он сам не решался до конца поверить в услышанное.

— Да. Правда.

Я постаралась улыбнуться так, как это делала Амаранс на портретах, которые мне довелось видеть, мягко и спокойно, будто в этой улыбке не было ни тени сомнения.

— Ведь вы мой дедушка, не так ли?

— Да… верно…

Он медленно кивнул, словно это простое движение требовало от него куда больше сил, чем казалось со стороны.

И именно в этот момент он принял меня.

Выходит, все эти семейные драмы с раскаянием действительно не так уж сложны, если слишком долго читать подобные истории, не так ли?

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Раз герцог дал разрешение, мы официально начали раздавать святую воду. Однако делать это открыто было нельзя. Святая вода оставалась слишком ценным ресурсом, да и если бы заражённые, выпив её, проявили реакцию на глазах у всех, не началась бы новая волна паники с криками о демонах?

Поэтому мы решили действовать по-старому, по одному, в отдельной комнате.

Сначала я тоже собиралась участвовать, но Канна, мило улыбнувшись, мягко, но уверенно остановила меня. Она сказала, что справится сама, и попросила довериться ей, и после таких слов я просто не смогла настаивать.

Не знаю, как насчёт Рико, но Канне я действительно доверяла. Оставив всё на неё, я вернулась в комнату и устроилась играть в шахматы с Пудингом и Мавкой.

Они выступали одной командой. Мавка почти не понимала правил и двигала фигуры так, как подсказывал Пудинг, но, несмотря на это, они раз за разом проигрывали. Сам Пудинг, судя по всему, играл неплохо, но я всё равно выиграла пять партий подряд.

Может, у меня талант к шахматам?

Хотя, если подумать, победить шестилетнего ребёнка — это не достижение, а скорее повод для сомнительной гордости, не так ли?

Но я ведь злодейка, мне можно.

Да здравствует злодейка!

Раздача святой воды завершилась лишь спустя полдня. Канна сразу же пришла в комнату Амаранс и доложила результаты.

— Носителей оказалось одиннадцать человек.

Я невольно удивилась. Их оказалось куда больше, чем я ожидала. Я рассчитывала максимум на одного или двух. Одиннадцать? Да это уже почти полноценная группа.

— Со всеми разобрались, можете не волноваться.

Она не стала уточнять, кто именно оказался в этом списке. Скорее всего, среди них были люди, с которыми я успела познакомиться.

Наверное, она не хотела, чтобы я начала смотреть на них иначе.

Наша Канна и правда ангел. Мне даже захотелось пошутить, что она вчера обронила перо, но я вовремя остановилась. Перед ней я хотела выглядеть не странной особой, а утончённой барышней.

Рико же стояла рядом и смотрела на Канну с каким-то странным выражением. Неужели её действительно удивляет, что в этом мире ещё остались такие чистые люди? Или всё дело в том, что Канна долго болела и не успела пропитаться этой грязью?

Я невольно решила, что буду защищать её и дальше.

— Теперь осталось только разобраться с мышами.

— Э-э… господин Пудинг, конечно, старается, но их всё ещё много. Разве это не займёт слишком много времени?

Рико теперь с подозрением смотрела на Пудинга.

— Было бы хорошо найти способ избавиться от них всех сразу.

— М-м…

Канна задумалась, и я невольно посмотрела на неё с надеждой. Может, сейчас прозвучит очередная гениальная идея?

— Похоже, господину Пудингу придётся продолжать усердно трудиться.

С широкой улыбкой она переложила всю ответственность на Пудинга.

Пудинг тут же выпустил когти, и я, испугавшись, поспешила его успокоить.

Можно царапать кого угодно, но только не Канну и не Габриэля, хорошо? Они мои главные союзники. Если главные герои отвернутся от меня, всё пойдёт прахом, понимаешь?

Получив свою порцию ласки, Пудинг с важным видом втянул когти, будто великодушно решил меня пощадить и сделать одолжение.

Я невольно задумалась. Нужно ведь придумать способ избавиться от мышей раз и навсегда…

Кроме поджога…

Кроме поджога…

Почему в голове упорно крутится только это? Неужели других вариантов действительно нет?

Или… неужели епископ Марик успела так на меня повлиять, что теперь любое решение сводится к одному и тому же?

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

По всему особняку разнеслось известие, что всем слугам будут раздавать святую воду. Говорили, что это леди Рохансон, обеспокоенная нашествием мышей, решила таким образом предотвратить возможную заразу.

Пока большинство искренне восхищалось её заботой, Джейс, в отличие от остальных, считал себя человеком проницательным. Неужели это не очевидно? Разве это не просто спектакль, устроенный ради того, чтобы пустить всем пыль в глаза?

Кто-то, желая убедиться в подлинности воды, тайком порезался, затем выпил её и продемонстрировал, как рана мгновенно затянулась. Многие поверили. До чего же они наивны. Разве не ясно, что этот человек мог быть подставным, заранее подготовленным самой леди Рохансон?

— Следующий, заходите.

Подошла очередь Джейса. Переступая порог комнаты, он твёрдо решил, что не позволит себя обмануть.

Однако стоило ему увидеть Канну, как его уверенность заметно пошатнулась.

Служанка леди Рохансон встретила его с мягкой, открытой улыбкой.

— Вот, возьмите.

Канна, всё так же приветливо улыбаясь, налила святую воду в чашку и протянула её ему. Джейс, слегка покраснев, осторожно принял её из её рук.

Её аккуратно собранные рыжие волосы выглядели удивительно притягательно. Было бы ещё прекраснее, если бы открывалась её белая шея, но она была плотно скрыта под шарфом. Впрочем, в этой сдержанности тоже было своё очарование. Несколько выбившихся завитков делали её образ ещё более живым и милым.

— С-спасибо… большое.

«Он… он только что коснулся её руки…?»