Мы с графом Роузбеллом опровергли это почти одновременно.

— Вовсе нет.

— Я против.

Маркиз Кальфенвебер на мгновение замялся, не зная, кому отвечать первым. В итоге он повернулся не ко мне, а к графу Роузбеллу.

— Почему вы против? Вы же прекрасно знаете, что лучшей партии, чем его светлость герцог Рафаэль, не сыскать не то что в империи, на всём континенте.

— Дело не в том, лучший он жених или нет. Разве вам не кажется это странным, граф? Неужели мужчина и женщина могут связать судьбы и создать семью только на основании того, что она — сестра его покойного друга?

Кто с кем связывает судьбы? Не слишком ли далеко вы зашли?

— Но разве отношение его светлости к виконтессе Вэзервуд нельзя назвать безупречным?

— Если бы он оставался прежним, я бы поддержал без колебаний.

— Хотите сказать, сейчас это не так?

— Да, теперь он сильно изменился. Он научился отсекать всё лишнее. Я не говорю, что это плохо. Просто он достиг положения, которое вынуждает его к этому.

Маркиз Кальфенвебер понимающе кивнул.

Меня же поразил не тот факт, что Рафаэль научился «отсекать лишнее», а то, насколько эти почтенные господа были поглощены обсуждением чужой личной жизни.

— Честно говоря, меня сильно удивили перемены в его светлости за последнее время. Я думал, он полностью оставил мысли о сэре Андерте… то есть о графе Владьеве… но его нынешняя одержимость виконтессой Вэзервуд…

— Между графом Владьевым и герцогом была глубокая связь.

— Но с виконтессой Вэзервуд у него нет такой связи. Я не вижу проблемы в том, что он отождествляет виконтессу с графом Владьевым. Но я опасаюсь другого: если наступит день, когда его светлость окончательно отпустит тоску по графу, не угаснет ли и его интерес к виконтессе? Не станет ли она для него бельмом на глазу? Вот что меня тревожит.

Только тогда я поняла, почему граф Роузбелл, вопреки своему обыкновению, так пространно рассуждал о делах сердечных.

«Он просто беспокоился обо мне».

Если вспомнить, на ужине после охоты он давал похожий совет. Я поспешила успокоить его.

— Ваши опасения напрасны. У меня нет ни малейшего желания связывать себя с Рафаэлем чем-то большим, чем дружба.

— …Хм. Что ж, раз виконтесса так говорит, это радует.

До сих пор молча наблюдавший граф Лагфюртен фыркнул:

— Вы знакомы-то без году неделя, а со стороны можно подумать, что граф Роузбелл — крёстный отец виконтессы.

Роузбелл фыркнул ему в ответ:

— Пусть не крёстный, но я наставник её младшего брата. А это уже весьма близкие узы.

— Чего-о? Кто чей наставник?

— Хм. Ты что, оглох в расцвете лет? Я сказал, что этот старик — учитель Андерта Фагера, вернее, графа Андерта Владьева.

— Наставник героя… Ну вы и загнули. Жаль, что граф Владьев ушёл так рано, он бы наверняка первым в лицо вам это опроверг.

Пока они вели этот жаркий спор, я — виновница дискуссии, почувствовала лёгкий укол сожаления.

«Знай я, что его так обрадует слово “учитель“, называла бы его так сколько угодно, пока была жива».

Ведь это было совсем нетрудно.

Но в прошлом я не то чтобы не считала графа Роузбелла и Святого Меча своими учителями. Скорее, я «не смела» их так называть. Я думала, что если назовусь их учеником лишь на основании той мимолётной благосклонности, что они проявляли, это сочтут за дерзость.

Даже когда сам граф Роузбелл шутил: «Не пора ли нам с сэром Андертом опрокинуть по чарке как учителю с учеником?», я принимала это за простую вежливость взрослого человека, а не за искренний порыв.

Но это была искренность.

То, что я смогла осознать свои прошлые ошибки лишь спустя столько времени… это потому, что утекло много воды? Или потому, что я больше не Андерт?

«Если верно второе, то это немного грустно».

Значит, за всю жизнь Андерта я бы так этого и не узнала.

Пока трое героев всерьёз обсуждали критерии наставничества, я тихонько попятилась и выскользнула из их круга. На повороте дороги меня встретил неподвижно стоящий Святой Меч.

— Наговорилась со старыми соратниками? Пошли.

Он естественным жестом снова забрал мой зонт.

В отличие от графа Роузбелла, у которого за последние четыре года прибавилось седины и морщин, этот человек всё ещё выглядел ровесником Андерта.

Глядя на него, я в который раз убеждалась, как сильно глаза влияют на ауру человека. Когда я пристально смотрела в глаза Святого Меча, мне казалось, что передо мной не тридцатилетний юноша, а закалённый в боях ветеран.

— Если хочешь что-то сказать — говори, — произнёс он.

Замок становился всё ближе. На душе было неспокойно — возможно, после разговора с графом Роузбеллом. Роузбелл определённо был выдающимся наставником, но, по правде говоря, у Святого Меча я научилась гораздо большему.

«Так что, если граф Роузбелл — мой благодетель, то Святой Меч — благодетель из благодетелей».

Но Святой Меч был полон загадок. Невозможно понять, чего он хочет на самом деле, а такие таинственные личности порой опаснее врагов с чётко выраженными желаниями.

Поэтому я не хотела поддаваться сентиментальности и проявлять слабость перед ним. Чтобы укрепить свою решимость, я решила прощупать почву чуть более откровенно, чем планировала.

— Я слышала, что у вас находится Зеркало Диана Кехта.

На лице Святого Меча, холодном и твёрдом, как мраморная статуя, промелькнул интерес.

— Да, оно у меня. Так же как у тебя — Глазное яблоко и Дневник. Хотя Дневник у тебя, кажется, отобрали.

— Плохо помню. Кажется, горничная Вэзервудов где-то раздобыла похожую вещицу.

— Как бесстыдно. Ты ведь понимаешь, что кража имперского сокровища — преступление немалое.

— Впервые слышу. Буду иметь в виду. Хотя я к этому сокровищу не имею никакого отношения.

Святой Меч усмехнулся и спросил:

— И что? Ты хочешь, чтобы я его отдал?

— Да, мне нужно ручное зеркало Диана Кехта. Я заплачу любую цену, какую вы пожелаете, так что отдайте его мне.

Как только слова сорвались с губ, я запоздало пожалела об одном моменте.

«Наследство графа Роузбелла… Может, стоило принять хотя бы деньги?»

Я так уверенно заявила о выкупе, но что, если Святой Меч назовёт неподъёмную сумму? Или потребует невозможного? Тогда выбора нет. Наставник он или благодетель — придётся воровать.

Однако реакция Святого Меча была куда более рациональной, чем я ожидала.

— Зачем тебе эта вещь?

Но этот рациональный вопрос затянул меня в ещё более запутанный лабиринт.

«Ответить честно?»

Нет, Рафаэлю я ещё могла бы довериться, но не Святому Мечу. Это могло стать моей слабостью. К тому же Святой Меч был не тем человеком, который отдаст вещь из одной лишь жалости.

— Я не могу вам этого сказать.

— Если не можешь сказать, то и мне будет трудно его отдать. Оно используется в важном эксперименте.

— …Эксперименте?

Святой Меч задумчиво посмотрел вперёд и очень медленно ответил:

— Диан Кехт был великим целителем. В его наследии запечатана непостижимая древняя магия. Если удастся её извлечь, её можно будет активировать, даже не собирая все пять предметов.

Извлечь древнюю магию из наследия? Мне и в голову не приходила такая креативная идея. Настолько креативная, что я даже засомневалась в логике Святого Меча.

— Эту магию наложил полубог. Как вы собираетесь активировать её с помощью всего одного предмета?

— Твоё недоверие понятно. Я и сам когда-то считал, что нельзя пробудить мёртвого. Пока не увидел демонов своими глазами.

Святой Меч пронзил меня своим змеиным взором, внимательно изучая моё лицо. И вскоре на его лице отразилось крайнее удивление.

— Ты не удивлена. Неужели ты уже знала об этом? Не думал, что ты зашла так далеко. Что ж, этот Альпен Серенье и впрямь непрост.

— И для чего же вы собираетесь использовать извлечённую магию? Неужели решили оживить труп?

Святой Меч ловко парировал мою саркастическую реплику:

— Для исцеления разума.

— Исцеления разума?

— Если это божественное искусство исцеления, оно должно лечить не только тело, но и душу. При условии, что «это» можно определить как болезнь.

Исцеление разума.

Зихарк Беркли-Грейтон и исцеление разума.

— Дом Беркли-Грейтон руководил проведением процедур биологической магии.

— Насколько мне известно, он получал психологическое лечение с использованием схожих технологий. Это было лечение последствий Магической войны.

Он говорит о последствиях Магической войны?

«Но последовательность не сходится».

Разве не говорили, что ветераны войны прошли лечение уже давно? Значит, то лечение, о котором упомянул Святой Меч, предназначалось не им, а кому-то другому.

С помощью силы полубога Диана Кехта.

— Для кого оно?

Кто этот человек, ради которого Святой Меч, именуемый «Мечом Императора», тайно пробрался в сокровищницу и пошёл на кражу?

Очевидно, что не сам император. Будь у императора душевный недуг, Святой Меч мог бы не красть дневник, а просто получить его у владельца. Напрямую.

«…А так ли это?»

Что, если император не признаёт свою болезнь? И поэтому Святому Мечу приходится искать решение самостоятельно?

— Кто знает.

— Вы уже в почтенном возрасте, к чему столько секретов? Разве убудет от вас, если вы просто скажете?

— Может и убыть.

Святой Меч некоторое время молча смотрел на меня сверху вниз. Затем медленно расправил плечи и сухо рассмеялся.

— Кажется, я уже говорил тебе. Я до сих пор не уверен, принесёт ли ваша встреча пользу или вред.

В этот миг я вспомнила короткий диалог, состоявшийся в Национальном парке мира Лагала.

— Ты веришь принцессе Наташе?

— Скажу честно. Я до сих пор не уверен, принесёт ли ваша встреча пользу или вред.

Когда он прошёл мимо, я сглотнула и крепко сжала кулаки.

«Это не император, это была Наташа».

Что же, чёрт возьми, случилось с Наташей?

Двое слуг по обе стороны потянули на себя и распахнули тяжёлые, плотно закрытые двери.