Мне было трудно подобрать слова.

Слово «любовь», слетевшее с губ Ру, звучало не только крайне непривычно, но и совсем не легковесно.

«Неужели Ру сложно дать чёткое определение своим чувствам?»

На первый взгляд так не казалось. Скорее наоборот: он слишком ясно определял каждое из них, и именно это вызывало у него смятение. Ну ещё бы, когда при взгляде на меня у него «зубы чешутся».

— Для меня... — после долгих раздумий я вложила в ответ всю свою искренность, — ...это звучит как признание.

В том смысле, что если это ещё не любовь, то где-то совсем рядом. Мне показалось, что я ответила блестяще, но в ответ услышала вопрос, полный искреннего недоумения:

— То есть фраза о том, что я хочу тебя разжевать, звучит как признание?

— Ты ведь не собираешься делать это на самом деле.

— Почему нет? Вполне могу.

Не надо. С тебя станется.

— Скажи это кто-нибудь другой, мне было бы противно. Но раз это ты, Ру, то всё в порядке.

— А что тогда ты хочешь сделать со мной?

— Я?

Я...

Я определённо осознаю свои чувства к Ру. И всё же на вопрос «что я хочу сделать» ответить было непросто.

Конечно, ответ в духе «я просто хочу всегда быть с тобой» тоже был бы правдой, но я побоялась встречного вопроса: «Разве так нельзя проводить время и с семьёй?», на который мне было бы нечего возразить.

К тому же, раз уж мы стояли вплотную друг к другу, его губы, изменчивые и лукавые, словно лисий хвост, были слишком хорошо видны. Нет, «хорошо видны» — это слабо сказано, я видела только их.

Только его губы.

— Дейзи.

В памяти всплыло тепло, мимолётно коснувшееся моей верхней губы во время нашей встречи в императорском замке.

Был ли это осознанный жест Ру? Или случайность? Ошибка? Помнит ли он сам то прикосновение, растаявшее, словно мираж?

— Я...

— «Я»?

— Я... хочу поцеловать тебя.

Это всё из-за Ру.

Это его прямота наделила меня небывалой смелостью. Это он внушил мне мысль, что раз уж людей тут «проглотить» собираются, то в поцелуе вообще нет ничего особенного. В общем, во всём виноват Ру!

Ру застыл.

В буквальном смысле слова обратился в камень прямо посреди сцены. Следом за ним оцепенела и я. Испугавшись, что сейчас услышу ответ в духе «ты мне, конечно, нравишься, но до поцелуев дело не дойдёт», я отчаянно захотела забрать свои слова назад.

Наконец Ру тяжело выдохнул и, схватив меня за плечи, низко склонил голову. Словно что-то взвешивая, он принялся легонько постукивать пальцами по моему телу, а затем рывком притянул к себе.

Так сильно, что кости едва не хрустнули.

— Ох! Больно!

— Потерпи. ...Чёрт возьми, ты с ума сошла? Зачем говорить такое без предупреждения?

— Я же говорю, больно!

— Никаких поцелуев. И впредь не смей разбрасываться такими словами при мне.

Что? Мало того что отказал, так ещё и запретил упоминать об этом?

Некоторое время я барахталась в его объятиях, но, поняв, что вырваться не удастся, выкрикнула с обидой, в которой подмешалась изрядная доля упрямства:

— Почему это нельзя?

— Потому что нельзя.

— И всё-таки, почему?

— Это вызовет затруднения.

— У кого?

— У тебя.

В этот момент хватка рук, державших меня в плену, ослабла. Пользуясь случаем, я отстранилась и взглянула на него — лицо Ру выражало крайне сложную гамму чувств. Он снова вздохнул, отступил на шаг и произнёс:

— Нет, я имел в виду... что я не смогу сдержаться. Во многих смыслах.

Я взрослая женщина и прожила достаточно, чтобы понять истинный смысл этих слов.

Обида тут же испарилась, но, поскольку факт отказа в поцелуе оставался фактом, я язвительно бросила:

— Ты что, извращенец?

— Нет.

Ру недовольно нахмурился, но тут же вкрадчиво поправился:

— Или да?

Пока он колебался, я подскочила к нему, притянула за синюю макушку вниз, быстро поцеловала и бросилась наутёк.

Правда, побег был недолгим. Не успела я сделать и пары шагов, как меня перехватили за запястье.

— П-подожди!

— Чего ждать? Иди сюда. Танец ещё не закончился. Ты должна узнать, каковы последствия.

Ру попросту закинул меня на плечо, игнорируя мои попытки вырваться, и вернулся на сцену. Там он, не выпуская меня из рук, принялся танцевать в одиночку. На мои крики прекратить это безумие он даже не повёл бровью.

Моё тело беспорядочно моталось из стороны в сторону, голова кружилась, и это было настолько нелепо, что я не выдержала и громко расхохоталась. Причёска и платье превратились в нечто невообразимое... но какая разница.

Наверное, я не против умереть прямо сейчас.

Впервые в жизни мне пришла в голову такая мысль.

* * *

Вернувшись в таунхаус, я привела в порядок одежду и волосы, после чего мы сразу отправились в императорский замок.

У входа было не так уж многолюдно — видимо, большинство гостей уже прибыли в бальный зал. Однако стоило мне выйти из экипажа под руку с графом Серенье, как на нас устремились десятки цепких, пристальных взглядов.

— На этот раз с графом Серенье?

— Неужели она решилась принять эскорт от человека, у которого уже взрослые дочери?

— Потрясающая женщина. Во всех смыслах.

— Позвольте, это несправедливое обвинение. Виконтесса Вэзервуд — спасительница графа. Посмотрите на его плечо, оно ещё не зажило. К тому же виконтесса давно вышла из брачного возраста, но не замужем, а граф — вдовец с тремя дочерьми, так что ничего странного здесь нет.

— Хм. Слова графини не лишены смысла. Сгораю от любопытства, кто станет первым партнёром виконтессы. Если это будет граф Серенье, то, как вы и сказали, это лишь жест благодарности.

У входа в зал стоял Ривейн. Судя по тому, что он был один, партнёршу он не пригласил.

Должно быть, наше появление его несказанно удивило: Ривейн округлил глаза, а затем, с явно недовольным видом, направился к нам.

— Виконтесса.

Он склонился и запечатлел короткий поцелуй на моей руке, прошептав:

— Вы вывесили жёлтый платок, поэтому я ожидал, что вы прибудете с герцогом Рафаэлем.

— С чего бы это?

Ривейн переспросил с недоумением:

— Или всё решалось в порядке живой очереди?

— Ты про джентльмена для эскорта? Нет. Я выбрала того, кто мне нравится больше всех.

Кажется, мой ответ окончательно сбил Ривейна с толку, его лицо исказилось ещё причудливее.

Граф Серенье, молча наблюдавший за этой сценой, вставил слово с улыбкой, больше похожей на усмешку:

— Похоже, юному сэру Ривейну не по душе, что такой зрелый мужчина, как я, привлёк внимание виконтессы Вэзервуд.

— Вовсе нет. Прошу прощения, если это так прозвучало.

— За что извиняться? Вы ведь сказали это почти в лоб. У юного сэра Ривейна есть какое-то иное дело к нашей виконтессе?

— Матушка велела мне сопровождать виконтессу.

— О-о. Юный и послушный сэр Ривейн. Мне жаль, что я занял ваше место. Матушка будет очень разочарована.

Граф Серенье в курсе сделки между мной и семьёй Уокхорд. Поскольку я обязана поднять «цену» Ривейна в обществе, я уже предупредила Ру, что мы можем передвигаться втроём.

«И всё равно он так язвит».

Чувствуя уколы совести, я предпочла промолчать и увлекла Ривейна под руку с другой стороны. Стоило ему встать рядом со мной, как граф Серенье картинно восхитился:

— Ого. Наша виконтесса решила воспользоваться услугами сразу двух кавалеров?

Ривейн ответил:

— Не знаю, как принято в Астросе, но в Пен Лоте это не редкость. Обычно зрелые дамы представляют обществу своих застенчивых друзей или родственников, сопровождая их.

— Похоже, юный и послушный сэр Ривейн не родственник нашей виконтессе, а значит, из тех самых застенчивых. Не волнуйтесь, я о нём позабочусь.

Вроде бы в центре стою я... но почему кажется, будто они общаются, напрочь игнорируя моё присутствие?

— А вам, сэр, не стыдно? Втискиваться туда, где место партнёра уже занято? — не унимался Ру.

Ривейн, не в силах больше терпеть, стиснул зубы так, что его лицо окаменело:

— Мне и самому жаль. Если бы партнёром виконтессы Вэзервуд стал достойный, более молодой и не обременённый детьми неженатый мужчина, у меня бы и мысли не возникло так «втискиваться».

— Вы что, злитесь?

— Как я могу злиться на столь почётного гостя его величества?

— А по-моему, злитесь.

Тут я невольно задалась вопросом.

Точно ли это было хорошей идеей, что равновесие Ру пошатнулось?

Надеюсь, он не собирается цепляться к каждому встречному. У меня уже холодный пот катился по спине. Впервые тот факт, что он — граф Астросы и грозный Каллепа Роке, вызывал у меня такое сильное беспокойство.