Первым задокументированным разумным существом, проявившим интерес к сознанию других, был Элиас — один из множества высших богов. Вероятно, связано это было с тем, что только речь божественных существ считалась достойной записи. Только им позволялось распространять свои мысли в будущее. Лишь их слова и идеи считались священными.

Разум обладает разным характером. Это наблюдение Элиаса исследовать причины этих различий, что в итоге привело к развитию науки о сознании.

Однако, расы не вызывали у Элиаса особого интереса. Он считал их недостойными своего внимания. Их сознание считалось простым и предельно примитивным – подчинение сильному, то бишь Богам. Его исследования были сосредоточены исключительно на божественных существах и особенностях их сознания. Элиас был убеждён, что понимание их поведения может помочь ему создать магию для управления чужим сознанием.

Несмотря на все усилия, Элиас не добился успеха в своих начинаниях и был убит, но его стремления нашли отклик в сердцах многих. Идея власти над чужим разумом стала предметом поклонения и страсти для многих искателей. Различные разумные существа начали создавать свои собственные школы и общества, посвящённые изучению магии управления сознанием или, точнее, попыткам её создания. Однако никому не удалось достичь успеха.

Вскоре, неизвестно откуда, возник Элайлион, и началась война. А после войны и восшествия Элайлиона на вершину мира, долгое время никто и не вспоминал об этих устремлениях: расы продолжали свою никчёмную жизнь, а оставшиеся Боги делил место около кровавого трона, благодаря чему были созданы новые политические воззрения, а поклонение Элайлиону стало основным образом мысли.

Элиас затерялся в истории. Долгое время никто его не вспоминал. Новый интерес к изучению сознания возник спустя всего лишь десять лет с восшествия Элайлиона, но оставались они в области философии, только одно было сходство; Элиас разделил умственные процессы на две категории: разум — восприятие и рассуждение, душа — мораль и эмоции. Это и оставалось основой рассуждений о разуме до появления людей.

«Интересно, — задумывается Лиринда, глядя на поверхность стола, — задавался ли Элиас вопросом решения чужих психологических проблем с помощью магии? Хотя, нет, конечно…»

Припомнила Лиринда его случайно. Рассказывала о нём ей та, кого Лиринда сейчас подменяет – та, что на самом деле обучалась психологии:

«Его затрагивают лишь поверхностно, — говорила она, — Но насколько же возможность управлять чужим сознанием магией соблазнительна… Можно получить всё, что пожелаешь».

Тогда Лиринде стало омерзительно от её слов. Хотя, чего ещё можно было ожидать? Она не аристократ, а из простых.

С другой стороны, с помощью подобной магии Лиринде было бы гораздо проще справиться с недугом Сони. Без этого… приходится искать знания более комплексные.

Сейчас Лиринда находится в библиотеке, в просторном зале, где царит тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц и скрипом пера. Девушка слегка сгорблена над столом, терпеливо ожидая, пока библиотекарь – сутулая старушка в очках с толстыми стёклами – записывает что-то в толстую книгу.

Лиринда бросает взгляд на окно, занимающее почти всю стену. За ним простирается бездонная чернота ночного неба, усеянная мириадами звёзд. Луна висит над горизонтом, заливая мягким светом пейзаж. Внизу, у подножия горы, мерцают огни города и деревень.

Глаза слипаются, Лиринде хочется спать. Она проводит пальцем по резной панели стола – дерево тёплое на ощупь, и эта теплота приятно контрастирует с прохладой каменных стен. В воздухе витает тонкий аромат бумаги и пыли, смешанный с запахом свежих цветов, стоящих в вазе на столе библиотекаря.

— Всё готово, просыпайтесь, — прерывает размышления скрипучий голос старушки.

Лиринда вздрагивает и выпрямляет спину. Кивнув, она забирает книги, которые та оформляла. Затем направляется к выходу.

Эти книги должны помочь Лиринде лучше понимать людей.

***

Комната погружена в густую темноту. Единственным источником света служит высокое окно, выходящее на ухоженный парк. За ним величественно возвышается огромное здание, освещённое тусклым светом уличных фонарей. Девушка сидит в кресле, не отрывая взгляда от этого здания. На макушке её головы — два уха, напоминающие крылья летучей мыши. Они постоянно двигаются, поворачиваясь в разные стороны, порой прижимаются к голове, подобно сжимающемуся кулаку. Зрачки её голубоватых глаз вертикальные, шершавые, а от них в разные стороны расходятся, подобно молниям, коричневые линии.

В её тонких пальцах покоится шприц из тёмного стекла. Он необычайно изящен, с золотой инкрустацией и тонкой иглой. Девушка медленно поднимает шприц к лунному свету, разглядывая густую тёмно-красную жидкость внутри.

Она слегка нажимает на поршень, оттягивает тёмный пеньюар у груди, обнажая кожу. Пальцы нежно скользят по обозначенному месту в грудной клетке — меж рёбер. Затем, без колебаний, вводит иглу под кожу и медленно нажимает на поршень. Жидкость вливается внутрь, вызывая лёгкое жжение. Девушка сжимает веки, сдерживая стон. Дыхание учащается, пульс стучит в висках. Она чувствует, как по венам разливается тепло. Когда последняя капля жидкости исчезает в её теле, она подаётся вперёд и прижимает лицо к холодному стеклу. Теперь её лицо словно маска — совершенно безжизненно.

После укола она встаёт. Фигура вытягивается в лунном свете, полностью открывая себя: волосы густо блестят на лице и плечах; тело сильное — мышцы развиты хорошо даже по мужским меркам, отчего женственность почти незаметна; у неё почти нет талии, зато грудь среднего размера. От её шагов колышутся тяжёлые портьеры, стопы скользят по половицам. Она проходит мимо кровати, где в глубоком сне покоится её любовница.

Девушка переступает порог в соседнюю комнату. Здесь царит ещё более густая темнота – разумеется, ведь окна здесь отсутствуют. Хорошо, её раса лучше всех остальных видит в темноте. Она останавливается напротив старого кресла, покрытого выцветшей тканью, и медленно опускается на колени. Однако неожиданно задумывается:

«А насколько хорошо он видит в темноте?»

Осторожно, стараясь не шуметь, она подходит к небольшому столику у стены. Там, среди старинных книг и пыльных безделушек, стоит канделябр со свечой. Найдя спички, она чиркает одной о коробок. Огонёк вспыхивает и трепещет, освещая небольшую часть комнаты. Девушка возвращается и бережно ставит свечу на пол перед собой.

Она не сомневается, что нечто настолько могущественное хотя бы мало-ма́льски видит в темноте, но на всякий случай стоит дать ему возможность разглядеть её лицо.

И вот, наконец, он является.

Во мраке приоткрывается дверь. Появляется высокое и сильное существо. Оно садится в кресло. Одежда простая и неброская, без лишних деталей, лишь ткань и пара карманов. Лицо невыразительное: черты массивные, но не жёсткие, глаза красные. Он выглядит как человек, но в его присутствии ощущается нечто большее, нечто божественное.

Ни один мускул не дрогнул на лице девушки.

Всё ещё стоя на коленях, она устремляет взгляд в пол. Такой мелочи не пристало смотреть на него без разрешения.

— Говори. — произносит он грозно.

— Я — начинает девушка, — Варгали из расы верков. За последние три века мир изменился. Влияние Элайлиона распространилось на всех без исключения. Моя роль заключается в том, чтобы передать вам информацию о текущей ситуации и помочь вам адаптироваться в этом мире. Мы молим о помощи. Вас освободили, чтобы использовать вашу силу против Элайлиона, против его абсолютной власти.

***

За время нашего похода произошёл случай.

Тогда Анаэль учила меня новым словам. Она была полна энтузиазма, и я старался не отставать от её ритма. Таури обучал Лин разговаривать и в тот момент они закончили раньше нас. И девочке-духу, видимо, стало скучно: она уселась напротив меня, — за спиной Анаэль, — и начала перебирать травинки, поглядывая на нас с любопытством.

Пару раз глянул на неё и снова сосредоточился на уроке.

Лин подошла ближе и попыталась произнести несколько изученных собой фраз. Её голос звучал тихо, стеснительно. Я, заметив её старания, невольно улыбнулся и похвалил за попытку, так и не поняв, что она сказала: возможно, на тот момент и сам таких слов не знал, а может просто она их плохо выговаривала.

Анаэль, однако, нахмурилась и поджала губы, смотря на духа:

— Лин, — строго произнесла она, — Ты же знаешь, мы сейчас учимся. Не отвлекай нас! — и ударила хвостом по странице.

Дух расстроилась и надулась. Кивнула и отошла к Таури; попросила его научить её также вырезать из дерева.

— Как-то… непривычно. — прокомментировала Анаэль.

— Ты о чём? — спросил я её. Она попросила меня поднять её к уху – вдруг Лин услышит?

А после рассказала, что Лин очень обидчива. «Обычно она слишком горда, чтобы признать свои ошибки», — говорила Анаэль. Часто у девочек в прошлом происходили ссоры. Точнее, их подобие. Девочка-дух просто топнет по полу и перестанет разговаривать на некоторое время, как бы Анаэль не пыталась с ней снова заговорить.

Но в тот момент Лин, кивнув, приняла свою вину – это показалось Анаэль крайне непривычным.

Я же припомнил близнецов брата и сестру из школьных времён. Они постоянно ссорились, спорили, обижались друг на друга – такие конфликты на самом деле отражали нормальные отношения между детьми в одной семье, где каждый стремится утвердить свои права и мнение.

И потому в тот момент я подумал об отношениях между Лин и Анаэль так: «Они как сёстры».

Проснувшись, понимаю, что голова моя покоится на коленках. Здесь и гадать не надо: открываю глаза и, проморгавшись, вижу Лин.

Я лежу на грубой шерстяной шкуре. Пахнет сырой землёй, травой и листьями — эти запахи, должно быть, Лин принесла с собой: её волосы ниспадают на моё лицо, щекоча кожу, и каждая прядь чуть пропитана влагой, отражая свет из окна. Ощущение, будто до этого она ходила искупаться. Даже платье, чувствую это затылком, кажется чуть влажным.

Она смотрит на меня сверху вниз с мягкой улыбкой. Её зелёные глаза, обычно чуть грустные, сейчас кажутся не просто радостными, а по-настоящему счастливыми. Будто то, что терзало её долгое время, наконец разрешилось.

И тем не менее, нужно кое-что сказать:

— Лин. — я присаживаюсь, Лин недоумённо мычит. — Зачем ты кладёшь мою голову на свои коленки?

— А… — не ожидавшая вопроса девочка отводит взгляд. — Анаель ланьше так лешать.

Обобщая её неумелую речь, раньше Анаэль часто подобным образом лежала на её коленках и ныне для Лин это действие не является постыдным или хоть сколько-нибудь интимным. Если бы Таури спал лёжа, а не сидя, то, уверен, она б и его голову укладывала на свои коленки.

Киваю. Говорю:

— Больше так не делай.

— А… ммм… Асиму?

— Это действие… для очень близких друг к другу разумных. Если будешь делать подобное для Анаэль, то всё нормально, но для меня или Таури – нет.

— Ммм…

И вот девочка-дух опускает взгляд в пол. До этого счастливые глаза становятся тусклее, а щёки надуваются.

Ощущение, будто я всё испортил…

— Так… решила? Отправляешься ли ты с нами?

Чуть выпрямившись, Лин тут же заявляет:

— Я сохласна.

Честно признаться, я и не сомневался в её решении.

Когда обдумывал, как склонить Лин чуть больше в сторону нужного решения, то вспомнил слова Богини: всё мировоззрение Лин построено на теориях и догадках. К примеру, Лин верит, что духи наносят узоры на свою кожу сами, чтобы показать принадлежность к «злым духам», хотя на самом деле они рождаются с этими узорами.

Всякий злой дух раньше был добрым − так считает Лин.

Этим я воспользовался. Крохотная манипуляция.

Я сказал: «Для злых духов этот Лес своеобразная тюрьма, наказание за избранный ими путь». Однако более чем уверен, что это не так. Хотя бы потому, что злые духи не могут избрать свой путь.

И в то же время возможно, что в некотором роде я прав. Она рассказывала, что, когда случилась ситуация с туманом, большая часть духов отправилась к сердцу леса для борьбы с неприятелем. Но Лин пошла за мной и Таури, и никакого наказания за это не последовало. Значит, ей и не нужно защищать лес; скорее даже Лес делал тогда всё, чтобы защитить её — дал ей свою силу, пока сам был дезориентирован.

«А что, если моя манипуляция не понравится Лесу?» — задумывался я. Мне до сих пор так и не получилось разобрался в том, как мыслит и общается сам Лес. Насколько хорошо он может передавать информацию своим духам? В полном ли объёме?

Однако, неважно. Сейчас меня немного грызёт совесть. Моя крохотная манипуляция, вероятно, и вовсе была не нужна; это была лишняя перестраховка. Слишком уж мне хотелось, чтобы Лин отправилась с нами. Даже такую мелочь провернул. Но кроме того, насколько это честно по отношению к Лин? Я использовал её слабости против неё – не это ли самое важное в произошедшем?

Это был последний раз подобного моего поведения.

В этот момент Лин договаривает:

— И... Я не путу насыфать тея папой.

— … Не будешь?

— Уму.

Называть Лин моим ребёнком по идее должно стать для неё дополнительной опорой и оправданием перед самой собой и в перед Лесом: «Они ведь не знают, что на самом деле я дух», — примерно в таком ключе она должна была размышлять. Да и от лишних вопросов со стороны местных избавило бы.

— Тогда как нам представлять тебя, не раскрывая происхождения?

— Это опясательно?

— Зависит от тебя.

Лин смотрит, часто моргая – думает. Потом задирает голову — думает. Наконец, её взгляд переключается на моё лицо:

— … Опясательно. — кивок.

… Она смущается своего происхождения?

— … А также я слышал, что когда-то на духов охотились. Сейчас времена изменились, и это не так, но просто на всякий случай. Это позволит нам свести риски к минимуму.

Лин задумывается, устремляя взгляд в потолок. После предлагает:

— Пг’хосто девотька, котог’хая посла с вами.