Соня идёт по коридору, шаги её гулко отражаются от стен. Мягкий свет, стекая с потолка, заливает пространство вокруг. Она держит книгу, прижимая её к груди как щит, оберегающий от чужих взглядов и от собственного, внутреннего трепета.

Стыдно вспоминать сегодняшний день. Стыдно осознавать, какой она стала.

Несколько часов назад она оказалась в столовой: огромной, с высоким потолком, украшенный люстрами. Её удивляло это изобилие, изящество – словно она внезапно очутилась на балу.

Соня, более собранная и спокойная после лекарства и разговора с Лириндой, выбирает столик в углу, ближе к окну, из которого открывается вид на город далеко внизу. Официантка предлагает некое «особенное» блюдо. Соня, чувствуя себя чужой среди этих богатых стен и блестящих приборов, молча кивает. Едва она касается ложки, как к её столику подсаживаются двое – парень и девушка.

Соня не помнит, как выглядела девушка. Не на этом были сфокусированы её мысли.

Мир сузился, когда парень сел рядом. Он был высоким, с тёмными, почти чёрными глазами, которые смотрели прямо на неё. В его взгляде было что-то странное, что-то, что пробирало до костей. Сердце заколотилось в груди так громко, что ей казалось, будто его слышат все вокруг. Глубокий страх, который она не могла объяснить. Каждое мгновение, что она чувствовала этот взгляд на себе, словно душил её.

Она встретилась с ним глазами. В его взгляде было что-то зловещее, что заставило её вспомнить о страхе, о грехе, который должен быть разоблачён. И страх начал шептать ей слова, коих поняла она значение сердцем своим. Ибо в этот миг, на мгновение, вспомнила она то, что было забыто, закопано в самой глубине, но не истреблено.

Тошнота подступает к горлу. Глаза наполнились слезами; она пыталась спрятаться за распущенными волосами, но знала — это не поможет. Этот парень с его пронзительным, тёмным взглядом, словно видел её насквозь, и от этого Соня чувствовала себя маленькой и беззащитной, как ребёнок.

Тихо произнесли Соне на ухо слова, и в словах тех не было ни утешения, ни покоя, но лишь тягость неведомая, как камень на сердце её. Ибо слова эти проникли в душу её, подгоняя страх, корнями оплетая разум: «Мертвец снова жаждет твоей плоти».

Соня снова обратила взор на пришельца.

И замерла Соня, ибо лицо человека превратилось в лик смерти: вместо плоти видела она лишь труп, обветренный пустыней. Кожа его, серовато-жёлтая, как у мертвеца, давно погребённого, но каким-то неведомым ужасом вознесённого из земли. Губы его, запёкшиеся и потрескавшиеся, не должны быть способны издавать звук, но в безмолвии она слышала, как будто из глубины веков, шёпот древний, что звал её по имени.

Перед ней находился не человек, но образ мёртвого, чей дух обитает в холодных чертогах потустороннего мира. И глаза его были не зеркалом души, но пустыми провалами, куда затягивало всё, что попадалось на пути. В этих глазах не было ни света, ни жизни, но лишь бесконечная пустота, где не звучат ни голоса, ни молитвы.

Показалось ей, будто потянулся губами он к дёснам её.

Она хотела отвернуться, но не могла, прикована была к этому зрелищу, точно грешник к своему приговору.

Но спасает Соню женский голос:

— О, смотри, кто там!

И тогда, в немом крике души, осознала она, что всё это – лишь отражение её внутреннего ужаса, наваждение, порождённое подсознанием. Этот парень напоминал ей о чём-то страшном, о чём-то, что она не могла позволить себе вспомнить.

И зашептала Соня:

— «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня.»

И когда пробудилась от власти ужаса, осталась она на том месте одна.

Сейчас Соня понимает, как всё произошло.

Парень и девушка. Они начали говорить, но не с ней, а друг с другом. Разговор их бил ключом, легкомысленно, беспечно; они давно знакомы и просто обмениваются свежими новостями. Соня сидит напротив, стараясь не встречаться взглядами. Девушка замечает неподалёку своих знакомых, и оба пересаживаются к ним; так она и остаётся одна.

Когда всё заканчивается, Соня наконец пробует еду. От удивления ложка в её руке замирает: блюдо, так услужливо предложенное официанткой, оказывается пресным, безвкусным, лишённым того богатства, что обещали внешние детали. На чистой белой керамике лежит сверкающее мясо и ломтики незнакомого фиолетового фрукта. По краю блюдца кокетливо желтеет загадочный цветок, покрытый белым пухом…

После еды она встаёт, чувствуя, как тяжелеет сердце. Взгляд скользит по всем присутствующим, и она снова ощущает этот необъяснимый, леденящий страх, который толкает её уйти, как можно скорее.

Уходит она в свою комнату, напряжение постепенно спадает, оставляя лишь лёгкий осадок в душе. Комната — тихая, богато украшенная. Но сидеть без дела в этом замкнутом пространстве становится невыносимо. Соня решает найти библиотеку, неуверенно выходит в коридор, стараясь идти мягко, бесшумно, чтобы никто её не заметил.

Библиотека обнаруживается не сразу. Внутри царит полумрак, мягкий свет ламп ложится на приятно пахнущие старые переплёты. Соня медленно проходит мимо стеллажей, пальцы слегка касаются корешков, пока взгляд не останавливается на одной книге. Она вытягивает её с полки и сразу же прижимает к груди, точно найдя что-то особенное, сокровенное.

Библия, разумеется.

Обложка слегка потёртая, но мягкая на ощупь. Кожа приятно отзывается на прикосновение, словно тепло самого текста передаётся через страницы.

Теперь Соня возвращается в свою комнату, держа книгу обеими руками. Холод отступает, согретый теплом страниц, а сердце начинает биться ровнее, находя забытый ритм.

Она оглядывается вокруг, и на мгновение роскошные коридоры расплываются, уступая место воспоминаниям о её старом доме. Вместо богато украшенного коридора она видит узкий, под ногами скрипучий пол, стены с облупившейся краской и тусклый свет от маленького окна, сквозь которое едва пробиваются солнечные лучи. Соня осторожно ступает, стараясь не создавать шума, будто снова боится разбудить кого-то за тонкими стенами. Кроме книги, в руке у неё тогда был подсвечник с горящей свечой: свет в доме снова отключили.

Всё вокруг превращается в то знакомое, тесное пространство, где на полу всегда лежит коврик, а на стене висят пожелтевшие фотографии. Перед глазами всплывают образы: кровать, прикрытая простым пледом, старый шкаф в углу и маленькая лампа на столе, которая едва освещал её учебники по вечерам.

И, самое главное, образ.

Она стояла перед Ним, в тишине. Её глаза устремлены к Нему. Она не слышала звуков, но понимала каждое слово, которое Он говорил ей.

Так было тогда. Сейчас она просто девушка, которую более Он не навещает.

Соня оглядывает комнату и снова оказывается в настоящем. В центре комнаты, у стены, стоит кровать. Потолок над головой покрыт сложным орнаментом, в самом центре висит красивая люстра, сверкающая в полумраке. На стене висят тёмные копии старинных мечей. Взгляд падает на большое окно с занавесками, за которым прячется балкон, на который она ещё ни разу не выходила.

Слева от кровати, у окна, стоит письменный стол с несколькими ящичками. Стол пуст, а рядом стул, обитый кожей, на которую так приятно опуститься. Справа деревянный шкаф, украшенный искусной резьбой. А чуть левее шкафа дверь, где и замерла Соня.

Она плюхается на кровать, не снимая одежды, плотно прижимая книгу к груди.

Стыдно вспоминать сегодняшний день, стыдно осознавать, какой она стала.

Раньше Соня была другой, но сейчас будто тусклая, пепельная завеса опускается на сердце, пытаясь скрыть всё то, что раньше светилось внутри. Молитва стала тяжёлой, слова застревают в горле, а мысли блуждают в пустоте, не находя опоры.

Соня глубоко вздыхает, чувствуя, как глаза начинают слипаться от усталости. Всё в ней будто бы медленно сдаётся. Она хочет сопротивляться, но не находит в себе сил. Веки становятся тяжёлыми, и сознание начинает медленно ускользать. Где-то в глубине тихо звучит голос, почти незаметный шёпот; он пытается пробиться сквозь глухую пелену.

Она всё ещё чувствует книгу у груди, но теперь её руки слабо удерживают её, и она постепенно начинает выскальзывать из ослабевших пальцев. Соня утыкается лицом в подушку, ощущая мягкость и прохладу, прежде чем полностью погрузиться в сон.

И вскоре по комнате разносится крик.

***

Лиринда шагает по тускло освещённому коридору. Её глаза окрашены в серый цвет. Вокруг царит тишина, разрываемая лишь стуком каблуков по камню – эхом, отражающимся в, словно бесконечных, переходах.

Она невольно хмурится, вспоминая недавнее письмо от Келли. На бумаге, преодолевшей множество километров, была просьба: «Можешь купить это для меня? Сама понимаешь, я сейчас не могу». Случайно или нарочно, но эта просьба пришла в самый неподходящий момент, когда Лиринда уже планировала свой вечер.

Она купила нужное и, с лёгким раздражением, отнесла в комнату Келли, где уже хранится сотня подобных, ненужных мелочей.

«Поддерживать с ней дружбу полезно, но как же это раздражает».

Колорнир идёт, убаюкиваемая ритмом собственных шагов, но вдруг за одной из дверей слышится отчётливый крик. Он звучит резко, но всё-таки достаточно заглушаемый дверью, чтобы более никто его не услышал. Просто Лиринда стоит слишком близко к этой двери.

Она замирает на мгновение и прислушивается. Крик повторяется, на этот раз тише, но более пронзительно. Однако вскоре прекращается.

Лиринда делает глубокий вдох, собирая всю свою волю в кулак, и плавно движется к двери, откуда донёсся звук. Рука её осторожно ложится на ручку. В конце концов, настоящий аристократ не боится встретить неизвестность лицом к лицу – честь требует смелости. Тем более, очевидно, что промедление грозит проблемами: не сейчас, так потом.

Дверь поддаётся легко, без единого звука, что вызывает у Лиринды лёгкое удивление –кто-то не позаботился запереть её. Сердце, которое секунду назад сжималось в груди, сейчас бьётся ровно и размеренно, как метроном.

Она тихо приоткрывает дверь: свет заходящего солнца пробивается меж штор, рисуя длинные тени, и этот свет падает на постель, где лежит девушка. Лиринда осторожно скользит взглядом по её лицу, прежде чем окончательно войти в комнату.

Лиринда знает эту девушку.

Девушка на кровати сражается с невидимым врагом. Её светлые волосы, словно пламя, разметались по подушке, а лицо искажено гримасой невыразимого ужаса. Глаза закрыты, но брови напряжены, будто она видит что-то настолько страшное, что это пробирает её до костей. Скулы остро выделяются на бледном лице, в то время как губы сжаты в тонкую линию. Руки мечутся в бессильных попытках освободиться, словно кто-то невидимый держит их. Ноги постепенно раздвигаются в стороны, будто против её воли, а она, напротив, изо всех сил пытается сомкнуть их.

Лиринда разувается, делает ещё один шаг вперёд и аккуратно закрывает за собой дверь, стараясь не создавать шума. Она бросает взгляд на постель рядом с девушкой и замечает толстую книгу, безмятежно лежащую на краю кровати.

Лиринда движется к столу. Стул стоит неподалёку, и она тянет к нему руку, тонкими пальцами обхватывая его спинку. Она слегка поворачивает голову, чтобы снова бросить взгляд на девушку, лежащую в постели. Глаза Лиринды задерживаются на искажённом от страха лице.

Пальцы Лиринды плавно сжимают спинку стула чуть сильнее. Она слегка наклоняется вперёд, начиная поднимать его; лопатки под облегающей тканью платья приподнимаются, мышцы рук напрягаются. Она выпрямляется, держа стул одной рукой, его ножки едва отрываются от пола. Лиринда медленно разворачивается и тихо направляется к кровати. Она останавливается у её края, в точности там, где лежит книга. Руки начинают плавное движение вниз, осторожно ставя стул на пол, ножки его касаются пола с едва слышным шорохом. Колорнир позволяет себе на мгновение задержать руку на спинке стула, проверяя, устойчиво ли он стоит, не шатается ли.

Пальцы разжимаются, отпуская стул. Бедра плавно оседают на нём.

Всё внимание сосредоточено на собственной позе, на том, как она сидит на стуле: спина неизменно прямая, плечи опущены. Лиринда слегка наклоняется вперёд, позволяя своему взгляду остановиться на книге, лежащей на краю кровати. Руки тянутся к книге, пальцы раздвигаются, опутывая обложку, и, как только она касается её, ощущает текстуру кожаного переплёта.

Тихо читает название:

— Библия, Новый завет.

Снова раздаётся крик девушки, руки всё так же находятся в невидимом захвате. Ноги широко раздвинуты, постоянно дёргаются в попытке оттолкнуться. Голова запрокинута назад и упирается лицом в изголовье, рот полуоткрыт.

— Как жалко это выглядит… — бормочет Лиринда про себя, — До омерзения жалко…

Следует долгий выдох.

Соня — абсолютно бесполезна. Кто-то допустил ошибку, призвав её сюда. Задача Лиринды здесь — не лечить невозможные случаи, а просто отправлять людей туда, где от них больше толку. Всегда лучше собственные усилия направить на тех, кто действительно может принести пользу Миру Элайлиона и ей самой.

Здесь нужны сильные, волевые люди, способные менять мир, а не подобные сломленные создания.

Можно ведь просто уйти, оставить эту жалкую картину на волею судьбы.

Лиринда смотрит на руки, на книгу в них:

— Библия, Новый завет. — повторяет она.

«Вроде как, она связана с Богом Земли…»

— Евангелие от Матфея?

Далее идёт тупое, по мнению Лиринды, перечисление родословной какого-то их божка.

— Бог людей требует от них знать его родословную?

А родословная Элайлиона не известна.

Лиринда откладывает книгу на прежнее место, смотрит на неё секунду… две…

«Висраан лучше», — заключает она.

Непреднамеренно Лиринда вспоминает один из первых уроков, преподанных ей родителями, когда ей было ещё пять лет: «И возгласил Благородный: воздвигать тех, кто немощен, не ради их существа, но ради порядка, что положен нам свыше. Ибо таков долг наш, дабы сохранять строй мира сего и правду Его» – это прямая цитата из Висраана.

Аристократ – не просто господин, но и тот, кто стоит над хаосом, поддерживая порядок и справедливость.

Она знает, что её задача вовсе не заключается в том, чтобы спасать таких, как Соня. Они бесполезны, как сломанные инструменты, и их место – где-то далеко от того, что действительно важно. Стоит направлять свои усилия на тех, кто может принести реальную пользу, на тех, кто способен служить миру Элайлиона, укрепляя его величие.

Или, неужели, «воздвигать тех, кто немощен» может быть действительно важно?

Соня лежит, борется на кровати – воплощение ничтожества. И эта картина, странным образом, задевает Лиринду. Не потому, что в её сердце вдруг просыпается сострадание, нет. Это что-то другое, что-то более возвышенное и аристократическое – то, что должно быть свойственно всякому высокородному. Это чувство собственного превосходства, чувство, что именно такие, как Лиринда, должны направлять простых.

Уж слишком они убоги.

«Ибо лишь истинно благородные стяжали право указать путь, да обретают право направлять стези ближних своих по воле Вседержителя, ради устроения порядка Его. Эти благородные сами получают жизненные уроки, ибо лишь через заботу и руководство другими раскрываются подлинные глубины их мудрости и добродетели».

Эти слова вдохновляют и укрепляют её уверенность в собственной исключительности. Именно эта уверенность поднимает Лиринду над остальными, и именно она заставляет её видеть в своих действиях не просто обязанность, но и великую миссию. Однако ж, кое-что саднит её высокомерие и уверенность каждый раз. И слова, которые он, её мерзкий брат, говорил:

«Аристократ должен правильно расходовать собственное время, мелочь лучше оставить… мелочи».

Лиринда проигнорировала слова из Висраан в пользу этого ублюдка. Снова его слова надсадили её уверенность в себе.

«Служение высокородных — это не просто долг, это обязанность, — продолжает Лиринда размышлять. Да, Соня бесполезна. Но не в этом ли заключается истинное благородство — найти даже в самых незначительных созданиях путь к пользе?

Она снова смотрит на Соню, но на этот раз её взгляд не просто презрительный, но и оценивающий. Внутри Лиринды зарождается странное чувство, похожее на жалость, но иное по сути. Это нечто большее – смесь высокомерия и архаичной ответственности, глубоко укоренившейся в сознании аристократов. Помочь Соне – не просто великодушный жест, но демонстрация её превосходства, её власти над судьбой других.

Странно, но теперь Лиринда собирается поступит не так, как диктовала ей прежняя логика. Теперь она видит в этом свой долг, обязанность, ниспосланную ей как аристократу Мира Элайлиона. Пускай Соня – ничто, пускай она бесполезна, но именно в этом и заключается суть благородства – спуститься до самых низов, чтобы показать свой превосходящий разум и власть, чтобы сжалиться и, тем самым, утвердить своё положение.

«Ибо благородные, поддерживающие немощных, в самом этом деле обретают силу свою — не в жестокости или величии внешнем, но в милости, что как свет, даруемый им, озаряет путь иных; и таковая милость, непреложно исходящая из сердца их, воспримется как истинное величие, достойное всяческой чести».

Она видит в этом акте помощи не только исполнение религиозного долга, но и утвердительное напоминание себе о том, кто она такая. Этот акт – не проявление слабости или доброты, а демонстрация своего неоспоримого превосходства.

Не ради жалости, не ради Сони, а ради своего статуса, ради своих высокомерных, но таких естественных чувств.