— Анвил! Это правда?! Ты вчера мелкого отпиздил?! — спрашивает ученик в тот день отсутствующий, — И как это было?

— Ну… Не то чтобы я бил слишком си…

— Это было просто ахуенно! — перебил меня Георгий, — Он аж несколько раз коленом по ебалу ему заехал!

Наверно, столь бурную реакцию вызвало то, что они не ожидали подобного от меня.

Их реакция приятно щекотала нервы: я наслаждался их разговорами обо мне. Но в то же время чувствовал смутное беспокойство внутри, потому что знал: сделанное неправильно, хоть и привело к результату, которого… хотелось достичь?

… Да. Это она, жалкая мечта слабака: чтобы с ним считались. И не важно, будут это люди, которые раньше издевались над ним, или кто-то другой. Но самому себе в этом он, разумеется, не признается.

Не стоит в этой ситуации чувствовать триумф, удовлетворение или радость. Здесь должно почувствовать призрение к людям, поощряющим насилие. Либо, на худой конец, безразличие к их похвале.

И тогда я действительно чувствовал, как поедает меня совесть. Чувствовал, что должен извиниться перед своим одноклассником. Но что-то не позволяло мне это сделать: вероятно, это неуверенность в себе и стеснительность.

Буквально через день их обсуждения этого случая поутихли. Но даже после никто снова ко мне не лез. В их глазах я поднялся гораздо выше, чем раньше. И это могло быть лишь временно, если бы на следующей неделе жертва моего прошлого гнева снова не начал приставать ко мне, видимо, пытаясь реабилитироваться в классе. Я прекрасно видел, как после того случая его начали задирать ещё сильнее прежнего.

— Слушай, — подошёл он ко мне тогда, — А это правда, что сироток в приютах всегда воспитатели трахают? — и без спроса взял со стола мою линейку.

В стороне виднелась компашка, нас рассматривающая и улыбающаяся, ждущая дальнейшего развития событий. Точнее, весь класс наблюдал за происходящим. И я был уверен: не зависимо от того, кто сейчас победит, проигравшего загнобят сильнее прежнего.

— Верни, — процедил сквозь зубы.

Мне всё ещё было его жалко. И тем не менее, снова хотелось почувствовать себя на высоте.

А потому…

— ХА-ХА! АНВИЛ, ДА ТЫ ХОРОШ!

— КАКОЕ ЖЕ ТЫ ЧМО, МЕЛКИЙ!

Я его побил.

И был рад свершённому.

Плеск успеха заложил соблазн мирского одобрения, ставя ощущение вины и стыда на царственный трон в существовании.

Страх обретения былого, крайне жалкого положения переполнял разум. Хрупкую душу пронизывали бурлящие вулканы гордости. Торжество закоренило в сердце понимание:

«Если периодически буду его травить…»

Стоя на гребне волны всеобщего одобрения, я не собирался останавливаться.

При каждом смехе сверстников, пронзающим уши, ощущал жгучую радость, возвышающую меня над толпой слабаков, одним из которых на самом деле я и являлся.

Похвала падала на меня, как град розовых лепестков сакуры, и скользила по телу, оставляя сладостно-горький осадок.

Гордость, разливаясь в крови под кожей, создавала иллюзию нашего равенства, делая меня безвольным рабом их ожиданий.

Вскоре самодовольство превратилось в вопиющее торжество над слабыми.

«Простите. Простите меня…»

Осуждаемый сообществом собственных чувств, я вглядывался в зеркало самоосуждения, и глаза затмились от истинного понимания горбатого бытия.

Оказывается, насилие над слабыми способно сближать людей.

Мерзких, гнилых и гнусных, не заслуживающих существования маргиналов. Настоящее отребье… Людей, частью которых, хоть и на короткое время, я стал.

Это длилось всего три месяца. Три месяца и наступило лето, следовательно, каникулы. Три месяца у меня было, чтобы заняться саморефлексией. Как и до этого, встав перед зеркалом, я взглянул в свои отражающиеся там глаза, в блестящем стекле разглядев отражение своей потемневшей души: ощутил боль, нанесённую другим, и горечь, которую испытал от совершённого сам.

Не было моё желание впечатлить их чем-то, что осталось от родителей, когда я пытался угождать взрослым. Это было желание одобрения или же восхищения окружающих, присущее, наверно, большинству людей.

Когда снова началась учёба, я решил, что больше не нуждаюсь в их одобрении. Нет, точнее будет сказать… Я решил, что не нуждаюсь в любом одобрении, тем более в погоне за которым есть риск потерять самого себя.

Я ожидал, что они снова позовут меня поиздеваться над каким-нибудь учеником, однако этого не произошло. Про меня забыли. Я остался просто наблюдать за тем, как они травили других.

***

Слушая историю Анаэль, я не мог не задуматься о своём прошлом.

Издевательства…

Сердце разрывается от печали, слушая мрачную судьбу девочки, попавшей в ловушку жизненной несправедливости. И в то же время испытывал ненависть к тем, кто совершал все эти поступки.

… Помню, как только издевательства надо мной прекратились, я порадовался, но в то же время не переставал думать о том, что мог бы помочь остальным жертвам… Но всë равно ничего не сделал. Ведь я слаб. И боялся, что они снова начнут приставать ко мне.

Сейчас я редко вспоминаю об этом, но тогда, особенно после последовавших событий, винить себя не переставал.

Слушая Анаэль, задумчиво смотрю в пол, а когда она заканчивает, то поднимаю на неё глаза. Она сидит на собственном хвосте и всё время отводит взгляд, ожидая моей реакции. Слышно, как снаружи дождик ударяет по крыше домика и как капли становятся частью луж. Пахнет свежестью.

— Анаэль.

Ламия вздрагивает и резко выпрямляется.

— Д-да?!

— Ты молодец.

— … Ч-что?

Еë взгляд начал метаться из стороны в сторону, в конце остановившись на Лин, пытаясь найти объяснение сказанному.

Лин по неясной причине показывает большой палец вверх.

— Многие лю... — начал я объяснять, но тот же осëкся, — Разумные... столкнувшись с подобным, часто становятся зажатыми и не в состоянии кому-либо доверять. Ты же даже не озлобилась и доверилась мне. И это хорошо.

— Умм... Ладно...

— И я тебя прекрасно понимаю.

— Эмм…

— Раз уж ты рассказала о себе, думаю, пришла и моя очередь, — киваю в подтверждение собственных мыслей, — Когда я был маленьким…

Глаза лимии от удивления расширяются, а сидящий в тени дух подползает чуть ближе.

— Тогда мне было… примерно лет десять…

И я продолжаю рассказывать свою историю, не углубляясь в подробности. Правда, Анаэль часто перебивает: «А дальше?» или «А потом?», пока формулирую в голове мысли. Можно точно сказать, что узнать обо мне побольше ей было очень интересно.

И рассказал я ей всё. До определённого момента.

— Потом я просто закончил школу и ушёл оттуда. И сейчас толком не знаю, как поживают остальные.

Лож.

— Умм… — обдумывает сказанное Анаэль и ударяет кончиком хвоста по полу.

На самом деле на этом всё не закончилось. В девятый класс невысокий мальчик, травимый мной во второй половине восьмого класса, вернулся с сильно опущенными плечами, пытаясь всё время скрываться. За прошлый год он, должно быть, понял, насколько был наивен. На самом деле у него не было ни друзей, ни авторитета в этом классе. Без меня его всё так же продолжали травить.

Как и двух девочек. Хотя делали это в основном другие девочки.

Всё началось с них.

Не знаю почему, не знаю, как это происходило и что их довело. Могу лишь предполагать.

Испытывая бурлящие ярость и гнев, подгоняющие кровавые фантазии в их беззащитные, страждущие души, затравленные девочки, видимо, доведённые до предела, решают устроить поджог дома Георгия, а жил он в частном секторе. Это произошло ночью, когда все мирно спали. Вероятно, они рассчитывали убить парня, не обращая внимания на жертвы. В результате, что ожидаемо, погибли невинные люди. Однако самого Георгия вовсе не оказалось дома.

Пожар унёс жизни лишь невинных людей: двадцатилетней девушки (сестры Георгия) и его родителей с бабушкой.

Скорее всего, они винили себя за произошедшее. Прекрасно понимали свершённый ими поступок и… решили искупить его собственными страданиями. А может, девочки собирались сделать это с самого начала?

Пока шло расследование, выбравшись глубокой ночью в поле, лишённое трав и людей, ставят палатку, залазят в неё и сами себя поджигают.

Может, не получали они поддержки со стороны близких людей, которые могли бы помочь им справиться с возникшими проблемами. Скорее всего, они были доведены до отчаяния. Вероятно, даже толком не отдавали отчёта своим действиям. Возможно, в конце пожалели о своём выборе.

Для меня в этой истории важнее всего другое.

Их жизнь в школе была тяжела. Одноклассники никогда не пропускали случая, чтобы издеваться над ними, а их попытки как-то исправить положение приводили к ещё большей жестокости со стороны сверстников. Но двое нашли друг друга и стали близкими друзьями. Они проводили много времени вместе, беседовали, изливая души, и по возможности помогали друг другу.

От самого начала до самого конца они были вместе.

Стали бы они также дружны, не сложись обстоятельства подобным образом?

Едва ли.

Между ними возникла связь, чьи истоки кроются в глубинах совместно пережитых страданий. Ведь общие раны, страхи, трудности и муки имеют огромную силу в создании связи.

Ибо как роса не оросит иссохшую землю, не пролившись дождём, так и подлинное утешение не снизойдёт в сердце, не излившись болью.

Проще говоря, две девочки стали утешением друг для друга.

Виноват ли я в том, что не помог им? Едва ли. Даже тогда я придерживался этого мнения:

«Виноваты, прежде всего задиравшие их сверстники и не протянувшие руку помощи родители с учителями».

Но задаваться вопросом: «что если…» мальчик перестать не мог. Ведь действительно: если бы он не был трусом, подошёл, чтобы помочь им, всё могло сложиться иначе. Невинные люди бы не погибли, а дети остались в живых.

Умом понимал — вины его здесь нет, а сердце всё равно корило за бездействие.

— Анвил, — говорит тихо Анаэль, смотря на меня исподлобья, сомкнув пальцами ладони, — Я… Ну, я думаю…

Нервничая, она перебирает большими пальчиками. Потом поднимает голову, резко вдыхает полную грудь и робко кричит:

— Я всегда буду тебя поддерживать!

И сказанные тонким голосом слава эхом отзываются в голове.

— Ты делал всё это потому что тебя вынудили! — продолжает она, — Ты добрый и поэтому… это… Умм…

Чёрт… Как столь наивные слова, сказанные такой малышкой, могут вызвать настолько сильный отклик?

— Спасибо. — просто отвечаю я.

Общая боль… В чём-то я и она похожи. Оба стали жертвами издевательств. Обоим не повезло родителями. Одно понимание этих двух фактов уже сближает нас. Хоть Анаэль может этого и не понимать, она всё равно будет возвращаться мыслями к тому, что я прекрасно понимаю пережитые ею муки, ведь являюсь таким же.

— Я тоже, Анаэль. Я тоже буду тебя поддерживать.

От еë слов невероятно потеплело на душе.

Что же касается низкого паренька, ставшего моей основной жертвой… Георгия, в миг потерявшего всю свою семью, принимают родственники. Паренёк, возможно вдохновлённый поступком девочек, как-то узнаёт его новый адрес и наведывается к нему с ножом. Георгий убит на глазах семьи, а паренёк отправляется в колонию.

Вот и сказочки конец.

Забавная получилась история.

— Анвил! — снова кричит ламия, поднимает взгляд, но потом нерешительно говорит тише, — Я… я…

***

Когда Анвил рассказал Анаэль и Лин о своих школьных годах, она почувствовала, поняла, что…

«Он доверяет нам…»

Момент осознания этого факта был настолько приятен, что и без того быстро бьющееся от волнения сердце, не могло не сжаться в радостный влюблённый шар.

Они становятся ближе друг к другу.

Но... сама Анаэль поведала не всё.

В тусклой комнате, слабо освещаемой небольшими цветками в центре и светом из окна, слышались лишь звуки дождя и слабое дыхание находившихся здесь существ. Здесь сидит разумный и смотрит на маленькую ламию.

… Когда он только увидел Анаэль, то не признал в ней белую ламию. Точнее, создаётся ощущение, будто он совершенно ничего не знает об окружающем его мире. Значит, не знает он и о судьбе каждой белой ламии.

Долго Анаэль не жить. Из отведённых ламиям шестидесяти лет, белым ламиям уготовано, в лучшем случае, лишь двадцать. Затем — мучительная смерть. Анаэль же — почти шестнадцать.

Следовательно…

— Ухх~, — выдыхает ламия и тихо проговаривает: — Жаль.

Она грустит о том, что не сможет провести с ним больше времени. И она желает, чтобы часы замедлили свой бег.

Как было бы хорошо встретить его раньше, когда у неё было больше времени. Как было бы замечательно не будь она белой ламией вовсе.

Но это невозможно. Даже сейчас время неумолимо идёт, приближая её кончину.

И раз уж жить ей осталось не долго… Возможно, стоит…

— Я тоже, Анаэль, — говорит неожиданно Анвил, — Я тоже буду тебя поддерживать.

Сердце пропускает удар.

Анаэль поднимает взгляд к Анвилу. С волос капля воды затекает в глаз, от чего ламии приходится перемогаться. В конце концов говорит:

— Анвил! Я… я… люблю тебя.

Не хочется ей рассказывать о своей приближающейся гибели. Не хочется ламии получать его любовь из-за своей беды. Не хочется, чтобы был он с ней из жалости.

Она сможет добиться его любви собственными силами!

Часто моргая смотрит на неё Анвил. Видимо, не до конца обработалась поступившая в мозг информация, а потому он ошарашенно выдаёт:

— Что?

Анаэль кажется его реакция даже милой.

— Люблю! Будь моим!

— …

... Хотя сейчас, возможно, не лучшее время для признания. Слишком уж Анаэль поддалась эмоциям.

***

Не подтвердились ожидания духа. Не оказался Анвил подобен ей.

Она смотрит на человека, который ошарашено смотрит на ламию, и где-то в глубине души Лин чувствует себя обманутой.

Не понимает дух своих чувств. Ничего же толком не изменилось, так почему она чувствует настолько сильное разочарование?

«А… Кажется, поняла…»

Все, с кем она знакома, старше неë. Дух сильно обрадовалась, что познакомилась с кем-то, кого могла назвать «младшеньким». К сожалению, нет теперь разумного, которого можно было бы учить премудростям жизни, как когда-то для неё это делали, пусть и немного, родители Анаэль...

«Обидно…»

Настолько сильно дух хотела почувствовать себя старшенькой...