Приют для детей, официально именуемый социально-реабилитационным центром для несовершеннолетних — сначала туда отправили меня и Игоря. Ожидалось проживание не более трёх месяцев, и немногим разрешалось оставаться дольше. Жёсткий режим, тесные стены, общие спальни и скромная мебель не затмевали главного — доброты окружавших людей, и детей, и взрослых.

Это место, как следует из названия, занималось реабилитацией детей. Психологи проводили беседы, школа чередовалась с уроками бытовых навыков и гигиены — тому, чему не научили родители.

И тогдашний я, ребёнок, был крайне активным в жизни приюта. Был старательным и послушным. Старался всем помогать, угождать и показать свою полезность. А всё ради слова «молодец». Ведь родители этого никогда не говорили. Точнее, они даже называли моё существование ошибкой. До этого столько похвалы со стороны взрослых и сверстников я не получал за всю жизнь.

Только потому и старался.

Правда, со временем желание ребёнка угодить всем становится для него же проблемой: другие дети начали эксплуатировать готовность помочь, не предлагая благодарности. Воспитатели вмешались, уча отказывать и хваля за отказы.

Но Игорь не был готов мириться с произошедшим. Временами он пытался сбежать, только вот безуспешно. Его вскоре ловили.

Через некоторое время нас отправили уже в детский дом, разлучая с появившимися не так давно друзьями и полюбившимися взрослыми.

Здание напоминало обветшалую школу: массивные чёрные двери, потёртые стены, скрипящие петли. В приёмной встретил усталый, но добродушный работник в белом халате. За окном маячил серый двор с железным забором, украшенным уродливыми фигурами из старых шин. Комната на шесть кроватей, тусклый свет через занавешенное окно, фотографии счастливых детей в коридорах — всё казалось знакомым, почти как в приюте. Новые товарищи оказались дружелюбными. По крайне мере, я их такими помню.

В большинстве своём, не сильно всё отличалось от приюта.

И, наконец, я пошёл в новую для себя школу. В общеобразовательную. С детьми, у которых есть родители. Там-то я и познакомился с ним.

Георгий.

Плохо обращался с учителями, имел наглую манеру поведения, не привыкшую отказывать себе в удовольствиях. Станет главным заводилой в классе, старшим на районе, «жизнь ворам, смерть мусорам», познавшим «романтику воровской жизни» и так далее и тому подобное.

Иногда я встречался с ним по дороге из детского дома в школу. Из-за этого мы вскоре сдружились.

В нашем классе были три человека, над которыми многие потешались. Две девочки. Одна полная с каким-то небольшим тёмным шершавым участком на толстой шее, другая высокая девочка в очках, только очень заторможённая и стеснительная, говорящая с сильными заиканиями и, очевидно, чем-то больная. Третий − очень низкий мальчик, активный, готовый на всё ради «друзей», в число которых входил и сам Георгий. Он действительно верил, что они его друзья, в то время как на самом деле им помыкали, как хотели.

В моей группе, в детском доме, подобного, на сколько я помню, не происходило. Возможно, иногда сироты бывают добрее детей из нормальных семей, не смотря на условия, в которых живут.

Я лишь наблюдал за этим, сам не участвуя. Вступаться и как-либо им помогать не собирался. Да и сам иногда посмеивался над тем, как над ними шутят.

Но всё резко изменилось после того, как в эту же школу пошёл Игорь.

И я познакомил его с Георгием.

Тогда он был несколько стеснительным и неуверенным в себе. Он редко становился инициатором разговора и часто отводил глаза при общении со взрослыми. Он боялся ошибиться или не найти правильных слов.

После того, как я представил Игоря нашей небольшой компании, с шумом и суетой, общаясь друг с другом и смеясь, мы переместились к одному столу в задней части класса.

Наш класс представлял собой небольшое помещение с высокими окнами, у которых были пластиковые рамы и длинная тюль. Если снаружи светит солнце, то оно ярко проникает сквозь стёкла, заливая пространство слепящим светом. В таких местах сидеть становилось невыносимо, потому я предпочитал сидеть у стены.

Парты и стулья были деревянными, потрёпанными годами. На стенах висели учебные схемы и портреты писателей с потускневшими от времени красками. В центре — доска, испещрённая меловыми штрихами, а перед ней — учительский стол. У задней стены стояли шкафы с учебниками, украшенные пыльными горшками с чахлыми растениями. Слева от них притаилась узкая дверь в кабинет логопеда, где та занималась с отстающими.

Георгий присел за своё место и заговорил:

— Пизда, конечно, твой брат − лох.

В нашем классе одновременно учились брат и сестра. Они часто поливали друг друга помоями, как, наверно, делают обычные братья и сёстры. Георгий ждал либо согласия, либо привычно выплёскивал грубость.

Но я и Игорь были другими. Брат был крайне неуверенным в себе и редко общался даже со мной, так что я старался защищать его.

В итоге между мной и им завязалась драка… Ну как драка? Хватались друг за друга, царапались, иногда получалось наносить удары. Детская потасовка, не больше. Когда нас растащили, учительница рявкнула:

— Кто первый начал?

Молчание. Взгляды уткнулись в пол, лица напряжены. Глаза пожилой женщины вспыхнули гневом:

— Хотите к завучу?

Тишина. Подняв голову, поймал её взгляд — терпение таяло, голос перешёл на крик.

И тогда сдавленный плач разорвал тишину. Это был я.

Прошлый я, ребёнок, не смог больше справляться с давлением, созданным учительницей. Эмоции вырвались наружу. Я был раздосадован, обескуражен и испуган. Глаза выразили всё эти состояния. Тело задрожало от страха.

Ведь даже тогда ребёнок старался угождать старшим. Хотелось слышать от них лишь похвалу, что до этого момента он и получал. Впервые с момента побега из дома почувствовал себя объектом ненависти.

Учительница смягчилась, забормотала утешения, но успокоить не смогла. Отправила по местам, махнув рукой.

После произошедшего Георгий и я за весь день не обмолвились ни словом. Но иногда я замечал направленный на меня его изучающий взгляд.

В тот день я вышел из класса позже всех, а шёл «домой» как можно медленнее, боясь пересечься с ним.

Придя, я рассказал воспитательнице всё, кроме того, что разревелся там.

— Ну, вы ведь ничего друг о друге не рассказали?

Кивнул.

— Значит, вы всё ещё считаете друг друга друзьями. Вы не хотели, чтобы кого-нибудь из вас наказали.

Но это не правда. Я молчал, потому что не хотел прослыть в классе стукачом и ябедой. И, думалось, Георгий тоже.

— Уверена, завтра вы помиритесь.

Когда я вернулся на следующий день в класс, мы так и не заговорили. Вскоре заметил, как одноклассники отдалились. Никто не пытался подойти, а через несколько дней начались насмешки. Вещи, оставленные на столе, исчезали: пенал и рюкзак летели в окно, тетради покрывались похабными рисунками и надписями «лох». Со временем издевательства стали открытыми.

Особенно сильно запомнился один из многих случаев сопротивления.

Очередная попытка отобрать учебники закончилась моим толчком. Обидчик, толстый парень, грохнулся о шкаф за спиной и взвыл:

— ЧТО Я ТЕБЕ ТАКОГО СДЕЛАЛ?! ПОЧЕМУ СРАЗУ ЛЕЗЕШЬ С КУЛАКАМИ?!

Мальчик не понимает произошедшего, и просто начинает кричать:

— Ты же первый начал!

— НЕ ВРИ! Я МИМО ПРОХОДИЛ И…

Не выдержав, схватил его за воротник и оттолкнул. Резкий окрик учительницы, до этого корпевшей над тетрадями, заставил вздрогнуть:

— Что у вас там происходит?!

От её резкого выкрика мы испуганно вздрагиваем. Я поворачиваюсь, начав пытаться что-то объяснять:

— Это…

Но меня перебивают:

— ЭТО ВСЁ ОН НАЧАЛ! — кричит обидчик, — Я ПРОСТО ШЁЛ!

Непонимающе я перевожу взгляд на него. Мой рот разинут, в глубине вскипает злоба.

— Э-это не правда!

Но тут появляется новый голос:

— Я всё видел! Это Анвил первый начал! — указывая на меня пальцем.

Мой бывший друг поднялся со своего места, при этом находясь от меня на расстоянии всего в пол метра. Один из тех, кто издевался надо мной… Георгий.

— Н-нет, это…

— Я тоже видела! Всё начал Анвил!

Лгали ли они — неясно. Возможно, заметили только толчок, а может, защищали своего.

— Я… я не делал этого… — пробормотал тихо, но голос потонул в хоре обвинений.

Никто не слушает. Сердце ребëнка было на краю пропасти, обнажённое и беззащитное перед вьющимся свинцом.

Мальчик снова пытается оправдаться, но уже громче, чтобы учитель точно услышала:

— Я… Я ЭТОГО НЕ ДЕЛАЛ! Он забрал мои вещи и…! — крик на мгновение заглушил шум. Я поднял взгляд к учительнице в надежде быть услышанным.

Но слова проносятся мимо неё. Вместо этого она отвела взгляд, грубо перебивая ребёнка, уверенная в его виновности. Ребёнка, глаза которого наполнились слезами, и в душе понявшего, что ничто не поможет ему доказать свою невиновность с таким большим количеством голосов против него.

— Пожалуйста… — прошептал он никчёмно, — Поверьте мне…

Увидевшая слёзы учительница смягчается и с угрозой говорит:

— Я не сообщу воспитателям о твоём поведении. Но если это повторится ещё хоть раз − пеняй на себя.

В этот момент чувства обречённости стиснуло грудь, сковав железными цепями его дыхание и надежду.

Ехидные смешки слышались со всех сторон.

Но один прозвучал громче других:

— Пфф… Глист ëбаный, — говорит, смеясь, его бывший друг.

Пропали былые попытки себя защитить. Теперь я просто пытался выхватить из их рук свои вещи, на самом деле, толком не отвечая на издевательства. Во время уроков летели куски стиральных резинок (часто моих) и обломки ручек (тоже моих). Когда кто-то освоил стрельбу резинками для плетения, боль от попаданий стала острее. Идеальные оценки скатились до троек, а с ними пришли выговоры.

Через пять месяцев решился пожаловаться учительнице:

— С задних парт резинками стреляют.

Она окинула класс равнодушным взглядом:

— Прекратите, — и продолжила урок.

Через шесть месяцев с начала издевательств я решился рассказать воспитательнице о происходящим со мной.

Через полгода обратился к воспитательнице. Та выслушала, сжав губы, и выдала:

— Среди детей подобное нормально. Они немного повзрослеют и отстанут. Но если не хочешь, чтобы это продолжалось, просто игнорируй их. Им станет скучно, и они отстанут.

На следующий учебный год меня пересадили за одну парту с одним парнем из компании Георгия. Постепенно издевательства из относительно безобидных становились физическими. Подобно отцу, они могли просто так ударить меня. Я же просто терпел боль, изредка пытаясь ответить ударом в ответ.

Следующие три года не прекращались издевательства. Множество обидных прозвищ за это время было придумано. Закомплексованность и неуверенность в себе разрастались во мне. Большая часть социальной стипендии уходила на покупку учебных принадлежностей. Однако можно сказать, что мне повезло, ведь травили меня преимущественно психологически.

Появлялся у нас за это время переведённый ученик. Как-то раз он просто заговорил со мной, наплевав на все риски, и тут же поплатился за это, став в классе на ровне со мной. Ведь если ты разговариваешь с ёбаным чмом на равных, то и сам становишься ёбаным чмом.

В то же время… Я наблюдал, как растёт Игорь. Как он постепенно мужает. Хвастался друзьями, успехами в учёбе. Я тускнел, он становился ярче. Будто поменялись ролями.

Завидовал молча.

Через три года с начала издевательств, вдоволь наслушавшись советов по типу: «Один раз ударишь, и они отстанут», я решился дать сдачи, наплевав на любые последствия:

«Если вдруг кто-то из них случайно умрёт никто, кроме родителей, толком-то не расстроится».

Я часто фантазировал о том, как это сделаю.

Но реальность оказалась другой.

Ударить человека − страшно. Страшно слишком сильно ему навредить. Хоть я и думал о том, как-бы их убить, однако в реальности оказалось, что мне этого не хочется. Даже тогда я понимал, что тело человека очень хрупкое, погибнуть можно даже от простого удара затылком о пол. Потому, даже когда пытался ударить обидчика, я сдерживался. Нас быстро разняли, и ранен в основном был я.

Долго меня ругали за тот инцидент, но к тому моменту мнение старших для меня уже не имело значения.

Через несколько дней они поджидали меня группой на пути к детскому дому. Они хватают меня, не позволяя двигаться, «ставя на место». Они не боялись бить. На тот момент я шёл другой куда более длинной дорогой, потому даже не ожидал, что меня подстерегут.

И только через четыре года с начала издевательств, в восьмом классе, во второй половине учебного года, случился инцидент, который стал началом конца. В тот день ко мне приставал “коротышка”, пытающийся впечатлить первых в иерархии нашего класса. Тот, кого Георгий и его компания в глаза называли другом, а за спиной псиной.

Мне всегда было его жалко. Однако в тот момент я в очередной раз собирался противостоять им. Хотел даже пойти в кружки, но кто-то из них или их друзей обязательно его посещал. В школе эта компашка была довольно популярна.

Этот «коротышка» всегда приставал к девочкам в нашем классе, потому что это вызывало смех компашки. Редко бывало так, чтобы он лез ко мне, однако в этих ситуациях я был к нему терпим, ведь над ним также потешаются. Но не в тот день. Учителя в классе не было, и я его избил. Впервые я бил человека со всей силы. И только после того, как сделал это, стало страшно. Страшно за него. Настолько, что я подошёл к нему, собираясь помочь: но тут на плечо ложиться рука:

— Ну ты даёшь! Я аж ахуел, когда ты ему коленом по лицу ебашить начал! — Георгий усмехнулся.

— ХА-ХА! Слышь, ты там вообще жив?! — крикнул его друг поверженному.

Тот, с окровавленным носом и опухшим лицом, держался за голову и еле, сквозь слёзы, выдавил из себя улыбку, сказав:

— Д-да… Фсё хоошо.

Это видел почти весь класс. Всю следующую неделю я слышал в свою сторону от них лишь одобрения.