— Анвил! Я… я… люблю тебя.

Сначала не могу поверить своим ушам. Сердце замирает на миг. Но последние слова прозвучали так тихо, что, возможно, они просто мне послышались:

— Что?

Анаэль резко выпрямляется, змеиное тело изгибается волной, будто пытаясь приблизиться. Клыки слегка обнажаются:

— Люблю! Будь моим!

Взгляд скользит по миниатюрной фигуре — белая кожа рук сливается с серебром чешуи, словно лунный свет, пробивающийся сквозь тучи. Змеиный хвост почти достигает моих колен, хотя до этого не доставал меня вовсе.

Для начала, какое необычное признание: «Будь моим»… Как это произошло? Возможно, для ламии я стал первым в её жизни мужчиной, за исключением отца, который отнёсся к ней по-доброму, не так как большинство. Появись кто-нибудь другой, будь даже он полным моральным уродом, но отнёсшийся к Анаэль с добротой, уверен, она бы его полюбила, невзирая на все факты. Просто мне повезло оказаться среди всех первым.

Есть популярное мнение: проще всего завести отношения с девушкой-сиротой. Они с детства получали недостаточно любви, потому с ними и проще. Здесь ситуация схожа.

— Анаэль… Ты маленькая.

— Мне почти шестнадцать! — голос громче, резче. Пальцы сжимаются в кулаки, чешуйчатые ладони блестят от напряжения.

— Не в возрасте дело. Тело.

Ламия замирает. Уши подрагивают. Взгляд медленно опускается к полу.

— Если вырасту… примешь? — спрашивает уже тише и почти монотонно.

— … Нет. — отвечаю, невольно отведя взгляд. Уж больно не хочется мне смотреть на её вызывающие жалость глаза.

Взгляд падает на сидящею неподалёку Лин, прижавшую к груди колени и смотрящую на нас — а может быть только на меня — с прищуром.

Выглядит немного жутко.

— Почему? — голос теперь плоский.

— ... «Почему?» — тихо повторяю.

Об этом даже задумываться странно, но, если всё же искать объективные причины... Из-за поведения? Как не посмотри внутренне она тот ещё ребёнок — по крайне мере мне так казалось ещё вчера. Хотя не то, чтобы я сильно отличался. Тогда из-за внешности? Слишком юная? Не понимаю я, как человека старше двадцати может привлекать в этом отношении настолько юные лицо и тело. Может, из-за размеров? Не то, чтобы это вызывало большие проблемы, если бы она выглядела и вела себя иначе. Природа возникновения её чувств кажется неправильной. Так ещё и разница в возрасте слишком большая: ей шестнадцать, а мне двадцать три. Что ж… Если всё сложить, то получается проблема в том… Что в моих глазах она ребёнок.

С другой стороны, я не могу отрицать, что сейчас она ведёт себя совершенно не соответствуя ожиданиям.

— Просто я подобных чувств не испытываю.

Настоящий ответ от чего-то показался слишком грубым.

Анаэль немного отползает, змеиная часть тела ложится кольцами. Руки скрещены на груди. Губы сжаты, дрожь в уголках рта постепенно стихает.

— Поняла.

Со стороны к нам начинает подползать Лин и вытягивает руки, видимо, собирается забрать Анаэль. Но ламия уворачивается:

— Я знала, что ты откажешь. Ведь… — голос сначала дрожит, но после постепенно твердеет: — Ведь любовь приходит с проведённым вместе временем. Мама и папа говорили, что полюбили друг друга только после проведённого вместе детства. Просто… наверное, это ко мне любовь пришла слишком быстро…

В ответ лишь молчу. Наступает крайне неловкая тишина. Анаэль сидит напротив, разглядывая меня. На улице перестаёт идти дождь, в комнате становится светлее благодаря вышедшему из-за туч солнцу. Лин начинает грызть ногти… Получается, у духов, как и у людей, растут ногти?

— Я спать. — говорит Анаэль и ползёт к корзине.

Лин следует за ней, ползя на четвереньках. Ламия забирается в корзину, укрывается одеялом — получается белый комок с серебристыми бликами. Дух с укоризной смотрит на меня, словно одним взглядом отправляя подальше. Либо мне просто так кажется.

Поднимаюсь, кряхтя от боли и в руках, и в ногах. Встаю и шаг за шагом подхожу к небольшому окну, которое я ещё до этого открыл. Звуки природы слышаться в комнате: пение птиц, которые восстанавливают свою активность после дождя, шум листвы, с которой стекают блестящие капли дождя, и жутковатые голоса аргилэ в отдалении от дома. Иду к двери, выхожу из дома.

Свежий после дождя воздух заходит в мои лёгкие. Солнце, не так давно прорвавшееся сквозь облака, создаёт игривые лучики сквозь ветки высоких деревьев. Взгляд падает на залившуюся влагой зелень травы и листвы.

— Красота-то какая… Ляпота!

Поворачиваюсь направо и замечаю: на прилегающей к дому скамейке лежит деревянная миска, накрытая деревянной крышкой и ложкой на ней.

Биру миску и сажусь на скамейку, начинаю есть. Краем глаза отмечаю движения в деревне: существа снуют между хижин, развешивают что-то на стены. Один стоит у двери, руки светятся голубым — магия? А когда съедаю половину из того, что было в миске, открываю дверь дома, кладу её на пол и говорю:

— Анаэль, здесь еду принесли, поешь.

Захлопываю дверь.

Что ж… делать в любом случае нечего. Продолжу здесь сидеть да ждать… Посмотрю, чем они занимаются и подумаю о своём.

Ум немного успокаивается, лёгкое облегчение даёт возможность трезво мыслить и, в конце концов, сосредоточится на том, что делать дальше.

Для начала, наверно, стоит пойти отблагодарить Таури. Он, без преувеличения, спас меня от смерти, рискуя собственной жизнью. А я смел сомневаться в нём, так надумывал ещё и убежать. Не так давно он видел Лин, но не стал о ней распространяться, что тоже подтверждает тот факт, что ему можно доверять.

Как только появится возможность, сразу же пойду к Таури. Вспомнить бы, где дом Таури находится… Но без Анаэль я не смогу с ним говорить, потому подожду немного и попытаюсь с ней помириться.

Проходит немного времени, и мысли как-то сами собой уводят меня к увиденной недавно жестокости. Ум снова напрягается в попытках отогнать эти картины из головы. Пытаюсь сконцентрироваться на чём-нибудь другом, но, так или иначе, всё время мыслями возвращался в тот момент. То, что весь вчерашний день полностью владело моим рассудком, не даёт мне покоя и сейчас.

…

Вечереет. Возвращаюсь в дом. Миска пуста, стоит у корзины. Анаэль не шевелится — лишь, одеяло поднимается в такт дыханию. Лин листает подарок.

— Спит? — спрашиваю, кивая на белый комок под одеялом.

Она смотрит на меня и со звуком «уму» кивает.

— Тогда и я попытаюсь уснуть, спокойной ночи.

— Уму…

Очень хотелось есть, но, как и говорил глава деревни, мы ничего не делаем, так что только минимум. Я закрываю окно, выпиваю лекарство и ложусь спать.

***

— Ты уверена? — тонкий голосок пробивается сквозь сонное сознание.

Лин что-то бормочет, и Анаэль тут же отзывается:

— Ты права! Сделаю это, когда Анвил проснётся!

Голосок окончательно прогоняет остатки сна.

Что дух мог ей посоветовать? Хочется узнать сразу, но лучше полежать ещё, чтобы не смущать их.

— Ухх… Лин! Можешь разбудить Анвила?

— Умаа? — удивляется дух.

— Сейчас чувствую, что могу на всё! Позже такая смелость исчезнет…

Возбуждённые шлепки хвоста по полу.

Лин вздыхает и говорит:

— Уаа уаам (Он уже не спит).

Неожиданное молчание.

Вообще ни звука. Молчание, без малейшего шороха.

Что-то не так…

Спина ноет от напряжения. Воздух становится густым, тяжёлым, словно его выкачали из лёгких ещё до вдоха. И ощущение, что кто-то всё это время смотрит…

Я начинаю потягиваться, изображая, будто только что проснулся… и поворачиваюсь. Лин и Анаэль буквально в упор смотрят на меня.

— Значит, поняли?

— Уму. — кивает Лин.

Краем глаза замечаю вставшую по струнке ламию:

— Можешь рассказать ещё что-нибудь о себе?! — внезапно выкрикивает она, взволнованно.

От удивления отодвигаю голову. Какой неожиданный вопрос с утра пораньше.

— Я не против, но… Что можно интересного рассказать?

— Всё. Хочу всё.

Снова ложусь. Сморю на потолок и задумываюсь. О чём я могу рассказать? Признаться честно…

— … Я рассказал вам о своём детстве и правда в том, что это самый интересный отрезок моей жизни.

— … Это… Ну, прям совсем нечего? — уточняет ламия.

— Честно, мне нечего вам поведать. После школы моя жизнь стала никакой. Друзей немного, но и с ними я никуда не выходил и ничего достойного истории не делал. Моя жизнь была довольно обычной. Разве что… Нет, всё-таки есть кое-что, что могу вам поведать.

Почему бы и не рассказать? Тем более, как мне кажется, это разрядит обстановку после её признания.

— Мне нравиться космос. Знаешь, что это?

— Не-а.

— … Пустота над нами? — отвечаю я, думая, как лучше сформулировать ответ. — Вернее, почти пустота. Точнее, вакуума. Вакуум — отсутствие воздуха, звука, давления. Но космос не совсем пустой. Там есть объекты.

— А, кажется, поняла. Ты говоришь о том, что выше неба. — указывает пальцем наверх. — А объекты — это планеты, да?

— Значит, всё-таки что-то знаешь?

— Совсем немного. Я слышала про астрономию из книжек, но она меня не интересовала. А Лин-то, наверно, вообще про такое впервые слышит!

Поворачиваюсь к духу. Та кивает, смущённо отводя взгляд — будто стыдится незнания.

— Тогда объясню для Лин. Планеты — огромные шары, вращающиеся вокруг Солнца. Мы живём на одном из них.

«В смысле вращаются?»

— Ну… как мячик на верёвке? — выдаю самое простое сравнение, что удаётся придумать. — Только верёвка невидимая.

«То есть они просто висят и крутятся?»

— Да. Но все разные. Вот, например… Представим, что ты, Лин, Солнце. Яркое и горячее. А Анаэль — планета.

Девочки переглядываются.

— Если планета слишком близка к Солнцу, то Солнце её нагреет. На подобных планетах даже стоять нельзя — сгоришь за секунду. Если планета будет слишком далеко… — Анаэль сама, без подсказки, начинает отползать от Лин, — То планета будет холодной настолько, что заледенеешь.

— Умм… Кажется, поняла. — говорит ламия, — Получается, наша планета находится от Солнца достаточно близко, чтобы мы не замёрзли, и достаточно далеко, чтобы не сгорели? — подползает ближе к духу, — Где-то здесь?

— Верно. — киваю. Анаэль очень быстро схватывает… Это удивляет.

Лин мычит. Смотрит на меня, начинает кивать, «умукает». Задумывается и вдруг спрашивает:

«А если верёвка порвётся?»

Усмехаюсь:

— Не порвётся. Она держит нас уже миллиарды лет. Но планеты, наверно, наименее интересное, — прикладываю ладонь ко лбу. — Возьмём нашу систему. Солнце — больше девяносто девяти процентов массы. Остальное — это восемь планет, сотни спутников, пояс астероидов и может ещё что-то. Но даже если собрать всё это вместе, выйдет точка на фоне настоящего космоса.

— Ага-ага… — кивает Анаэль с умным видом.

— Знала про это?

— Где-то читала. Но сама не вспомнила бы. С помощью планет часто родители пытаются понять, будет ли ребёнок магом — так в одной книжке говорилось.

— Получается?

— Не-а. Автор книжки проводил опрос, где выяснял, работает ли это и итог такой.

Ожидаемо.

— Уама камут тат? — вмешивается Лин. Анаэль переводит:

— Лин спрашивает, что значит «Настоящий космос».

Лин стала заметно ближе — пристально смотрит, наклонилась вперёд. Кажется, ей это очень нравится.

— Галактики. Их сотни миллиардов. В каждой — сотни миллиардов звёзд. Солнце — тоже звезда. А расстояния такие, что свет от ближайшей звезды идёт до нас четыре года.

— Странно. — бормочет ламия, смотрит на меня.

Поворачиваюсь к ней.

— На протяжении всего нашего общения постоянно создаётся ощущение, будто ты мало знаешь о мире. Но сейчас удивляешь.

Зачем я вообще это им рассказывал? Не из ностальгии или тоски по прошлому. Просто хочется признаться... нет, поделиться. Пусть не поверят сразу, но хотя бы задумаются: «А вдруг правда?»

— К этому и вёл. Расскажу, откуда всё это знаю, если пообещаете хранить тайну.

Дух и змейка переглядываются, затем кивают. И я не сомневаюсь, что они об этом никому не расскажут.

— Я из другого мира.

Тяжёлая пауза. Широко раскрытые глаза ламии и духа прожигают кожу. Смотрю в потолок, сомневаясь в своём решении. Ну не поверят — что теряю? Да и понимают ли они «другие миры» так же, как я?

Ламия в конце концов спрашивает:

— Анвил… Так ты герой?

«Герой», — отдаётся эхом в голове, а мысли заполняют теории. Первая — легенда в этом мире, говорящая, что рано или поздно должен появиться в этом мире герой из другого мира, который спасёт его от зла. Вторая − в этом мире появляются множество попаданцев с особенными силами и сражающиеся со злом. В итоге оба варианта сводится к сражению со злом. Ведь кто будет называть попаданцев «героями», если они ни с кем не будут сражаться? Тогда для них придумали бы определение менее пафосное.

— Аму коаму, таум! Ума! (Не герой, а человек! Попаданец!) — неожиданно вмешивается Лин.

— Ой, точно. Не герой, а человек… — исправляет ламия себя.

Прикладываю к голове руку:

— Можете объяснить, кого вы подразумеваете под «человеком»?

— Человек, — задумывается ламия, — Это… Житель другого мира.

Жители этого мира знают о нас, а мы о них нет?

— А «герой» что означает?

— Это… Разумные, особенные военные, которые сражаются со злом.

— Что значит со «злом»? В этом мире есть некое зло?

— Я мало что знаю…

В этот момент что-то говорит Лин, а Анаэль переводит:

— Лес сильно изолирован от остального мира. Так что подробности сюда почти не доходят. А та информация, что доходит, не всегда верна.

— Понятно… — бормочу.

Значит, Богиня вызвала меня на войну? Я уже размышлял о том, что буду делать, если причина в этом, и решил воевать только действительно со злом. Не знаю, смогу ли убивать что-то по разуму близкое к человеческому. Если существа окажутся на самом деле не плохими, я спасую. К тому же сомневаюсь, что смогу, подобно героям романов, объединить воюющие народы, не обладая при этом особенными силами, которых пока что в себе не нашёл.

— Анвил, — выводит меня из раздумий ламия, — Так ты правда из другого мира?

Поворачиваю голову — перед глазами сияющий от любопытства взгляд. Змеиный хвост дрожит, ушки подрагивают. Немного распутавшийся платок постепенно обнажает кожу, чего сама Анаэль, кажется, не замечает.