Родители.

У меня нет счастливых воспоминаний о них.

Я помню точно, что жили мы в деревне, недалеко от города. Легко можно было услышать звуки непрекращающегося в стенах дома алкоголизма: вечно расслабленные голоса, скрип старых дверей и чертовски громкая советская музыка из старых колонок, искажающих звук до состояния, когда слова в ней различить почти невозможно. Однако иногда играло то, что лично мне больно слушать − металл с применением гроулинга (рычания) или, проще говоря: «музыка для мужиков с сальными/жирными волосами».

По-моему, когда-то даже это место было жизнерадостным и уютным, но тогда это точно было не так. Уже снаружи видно царящую внутри мрачную обстановку. Забор, состоящий из массивных досок, выглядит так, будто установлен сотни лет назад: многие доски покрыты мхом и лишайником, а несколько из них сломаны, образуя пропуски или висят на ржавых гвоздях. Ограда замусорена бутылками, окурками, собачьим помётом. Везде растут высокие сорняки, в некоторых местах крапива, а где-то конопля, выше взрослого человека. В окнах виднеются тонкие потрёпанные занавески, они покрыты множеством следов пыли и грязи.

На крыльце дверь в полуоткрытом положении, закрывающаяся лишь зимой. В захламлённом коридоре стены и потолок обшарпаны, краска и обои отходят. В комнатах раскиданы старые газеты, пустые бутылки, банки и другие отходы. Под окнами весят старые батареи. Очевидно, здесь долго никто не убирался.

Это место кричало о печальной судьбе людей, увязших в болоте наркотиков и алкоголя.

В тот день дверь открылась настежь.

Один из работников органов опеки стоит на пороге. Когда он отворил дверь, чумазый, мерзкий, холодный воздух бросился ему в лицо. В коридорах не было света, и вся обстановка противно пропахла табаком и алкоголем. Он заходит дальше и проходит в зал. Детские игрушки разбросаны по всему дому, на диване валяется отец, светя своим большим пузом, а стулья заполнены грязным бельём. Мать сидит у окна и из-за внезапно появившихся людей затушевает сигарету о крышку раскрытой жестяной банки, куда сбрасывала пепел.

Тогда я, ребёнок, притворялся спящим в своей комнате на грязных простынях. Пришедшие меня будят, прося пройти за ними. Мальчик беспрекословно слушался, изредка кивая головой. Выйдя из своей комнаты и в сопровождении пройдя немного вперёд, он увидел сцену.

Второй ребёнок в семье, Игорь, кричит и вырывается из рук, пытающихся нас забрать людей. Родители же будто не замечают происходящего, продолжая воспевать веселье. До момента, пока детский вопль не стал слишком громким:

— ЗАТКНИСЬ, ВЫБЛЯДОК! — скривилась мать.

Игорь продолжал рваться к ним.

— СУКА… УЁБОК МЕЛКИЙ! ТЕБЕ СКАЗАНО ЗАТКНУТЬСЯ!!! — заорал отец, швырнув в сына бутылку. Та разбилась у ног мальчика.

На самом деле родители впервые отнеслись к Игорю так. Обычно все побои доставались старшему. Порой он мог просто сидеть рядом и отец ударял по ноге или руке, изредка в живот, говоря «для профилактики», а если начинал плакать — избивал, потому что «мужчины не плачут». Правда в том, что это старший тогда связался с органами опеки. После проверки детей забрали. И, как итог, он ушёл из этого места, оставив в воспоминаниях о родителях только грязь, боль и звон бутылок.

Хоть ситуации абсолютно разные и чувства тоже, лицо Анаэль сейчас напоминает мне о том дне. Она словно стоит центре разбегающейся пустоты на лице читается неизъяснимая печаль и грусть. Глаза неподвижны, губы сжаты в тонкий шрам. Совсем как мальчик в тот день, от крика и звука разбившейся у ног бутылки. Ведь он испытал страх многих: самые дорогие ему люди бросили его.

Если подумать, наверно, именно этого ты боишься сейчас, Анаэль?

***

— Можете идти, — сказал аргилэ, глава деревни, — Когда придёт время, вам сообщат.

Я молча встал и поплёлся к двери. Анаэль молча сидит на плече.

Выхожу под дождь. Деревья поникли под тяжестью ветра. Капли отбивают дробь по листьям, создавая монотонный ритм. Запах мокрой земли и прелой листвы висит в воздухе.

Серое небо вдруг разрывает молния. Белый свет на миг высвечивает мокрый пейзаж. Анаэль вздрагивает от грома, но тут же замирает, лишь кончик хвоста нервно подёргивается.

— Анаэль, — шепчу, — Чтобы не случилось, я тебя не брошу.

Ламия делает глубокий вдох.

Хочется сказать ещё что-нибудь, но разговаривая под дождём мы рискуем заболеть.

Я поднимаю правую руку и подношу к Анаэль, немного придерживая за спину, и тут же бросаюсь вперёд. Лужи на пустынных улицах заставляют петлять. Мокрая одежда липнет к телу. Волосы на голове полностью пропитались влагой и лежат на лбу.

В одни моменты приходится бежать медленнее из-за скользкой и мокрой земли. Главное — не упасть. Не столько из-за собственных ран, сколько из-за хрупкой ноши на плечах.

Прорвавшись через заслоны дождя, вижу дом и чуть замедляюсь. Врываюсь внутрь, хлопая дверью. Оказавшись внутри, во мраке, расслабляюсь. Ноги, последние несколько дней без конца болевшие… всё так же продолжают болеть.

Ламия продолжает сидеть.

Белые волосы прилипали ко лбу и шее. Её платок слился с кожей в мокрое белое пятно. Капли стекают по шее, оставляя холодные дорожки. Отводит взгляд, сосредоточившись на собственном хвосте — переливается от бликов окружающего мира даже в полумраке. Обычно сухая, но в то же время нежная и мягкая чешуйчатая кожа теперь ощущается на шее влагой, словно из-за этого может соскользнуть в любой момент.

Медленно подношу пальцы к её голове. Прикосновение заставляет вздрогнуть, но она не отстраняется. Ламия резко втягивает в грудь воздух и выдыхает:

— Это… правда?! — поднимает взгляд на меня, — Правда не бросишь?!

— Конечно.

Киваю.

***

Анаэль вспоминала вчерашний день. Движимая любопытством, она вышла днём посмотреть на главный праздник года, отмечаемый всеми расами без исключения. Её семья никогда не участвовала в торжествах — скорее всего, из-за неё. Кроме родителей, никто не желал иметь с проклятой ламией дела, а потому любое появление на празднике грозило испортить всеобщее веселье.

«Выгнали бы сразу», — не сомневалась она.

За пределы родительского дома белая ламия выходила только ночью, когда деревня затихала. Но в тот день, оставшись одна, она решилась украдкой наблюдать за праздником. Отец, уважаемый в поселении, помогал организовывать гуляния, мать ушла за редкими товарами, доступными лишь в праздничные часы. Они должны были вернуться вместе к полуночи.

Анаэль смотрела, как жители водили хороводы вокруг костра, разукрашенного лентами и цветами. Разные ароматы перебивали её запах, да и правда в том, что белые ламии почти не пахнут. Чешуйчатые пальцы сжимали кору дерева, пока она представляла, как танцует среди них, смеётся, но вместо этого лишь глубже вжимается в ствол.

«Почему они меня не принимают?», — вопрос, на который она знала ответ, всё равно крутился в голове.

Кажется, такая как она обречена на одиночество, но на самом деле у неё есть Лин — единственный друг, встреченный в глубине леса годы назад. Именно благодаря духу родители начали отпускать её одну за пределы деревни. «Обязательно расскажу ей обо всём», — решила Анаэль, спеша домой, где уже должны были ждать родные… Но комнаты оказались пусты.

На следующий день, впервые за годы, белая ламия заговорила с сородичами. «Вы не видели маму и папу?» — спрашивала, цепляясь за края платка. Одни молча отворачивались, другие бросали: «Сбежали от тебя, уродина!» Кто-то крикнул вслед: «Они давно хотели уйти от тебя! Ты — проклятье!»

Так было всегда.

Неурожай? Вина белой ламии.

Скатии сожрали кого? Она навлекла.

Даже дождь в праздник — происки проклятия.

Её проклятия.

Пропажа родителей, которые всегда её защищали и прятали, дала карт-бланш жителям деревни, которые теперь без конца издевались над ней, вынуждая уйти из родительского дома. Пять дней она оставалась в нём, отказываясь уходить, надеясь, что они вернутся. Но этого не произошло, и в итоге она ушла в лес, где её ждала Лин:

— Ч-что случилось?! — спрашивала обеспокоенно дух, увидев впервые за долгое время свою подругу. Они всегда встречались за пределами деревни, ведь лес запретил духу показываться разумным.

Тогда был летний день, и блеск солнечных лучей ложился на кроны мощных деревьев, увитых зелёными и густыми листьями. Лучи, проламывающиеся сквозь ветви, создавали пляс света на траве. Лучи, столь губительные для Анаэль. Чтобы спастись от них, временами ламии приходилось подолгу прятаться в тенях.

Встретившись с Лин, Анаэль рассказала о произошедшем.

Во время рассказа лицо Лин напряжено, и кажется, что она хочет сказать что-то в утешение, но слова застревают у неё в горле. Вместо этого она просто слушает. Однако на лице также читается, что она знает нечто большее, о чём не рассказывает. И грусть духа обусловлена не только произошедшим с Анаэль, но и с трудным выбором, который перед ней стоит.

После завершения истории, Лин решилась сказать:

— Анаэль… — начала она.

Однако ламия, уперев взгляд в землю, перебила подругу:

— Если мама и папа правда ушли из-за меня… Надеюсь, без меня они станут счастливы, — и улыбнулась.

Лин не решилась продолжать.

— Они мне не рады.

Сидя на плече Анвила, взгляд упорно избегает его лица. Увидеть раздражение в его глазах страшнее, чем услышать приговор аргилэ.

Каждое слово сидящего перед ними аргилэ пронзает её сердце, как ядовитая стрела. Каждая реплика − кулак, отбирающий дыхание.

Ладно. Допустим. Как всегда, виновник она.

— Анаэль, — обращается к ней Анвил, — Пожалуйста, скажи, что он только что сказал. А мы потом поговорим.

Делает глубокий вдох. Голос ровный, почти механический:

— Разрешают остаться до прихода… кого-то. Но «ламия должна уйти потом»... Работать запрещают. Еду будут выдавать по минимуму.

Анаэль еле сдерживала себя, а время, в ожидании его реакции, на секунду будто замерло в мучительной агонии.

— А почему нам не дают работу? — спросил Анвил.

Пауза. Руки непроизвольно сжимаются в складках платья, ногти впиваются в ладони. Ждёт его реакции, не смеет поднять глаза.

— Они… не хотят трогать то, чего могла коснуться я.

«... Какая разница?»

Что толку прятаться? Он узнал и что будет дальше от неё уже не зависит.

Глаза закрываются на миг, будто защищаясь от удара. Зелёный свет растений скользит по бледным щекам, подчёркивая мертвенную неподвижность черт. Она Анаэль поворачивается к Анвилу, губы едва шевелятся:

— Не хотят прикасаться к тому, чего могла коснуться я.

Губы Анаэль сжимаются в тонкую линию, а глаза снова закрываются.

— Можете идти, — сказал аргилэ, глава деревни, — Когда придёт время, вам сообщат.

Выходят на улицу. Дождь. Капли барабанят по листьям. Молния рассекает небо, и Анвил резко поднимает к нему голову. Тело ламии сжимается от грома.

— Анаэль, чтобы не случилось, я тебя не брошу.

… И тут он внезапно побежал, придерживая её правой рукой.

«Ч-что?!»

Глаза ламии с изумлением смотрят на Анвила. Его слова резко вызывают в ней чувства, столь сильные, какие она раньше никогда не испытывала. Множество чувств вспыхнули, и все направлены только на него.

Он добегает, но она ещё долго мнётся, боясь спросить его.

«А вдруг мне просто послышалось?»

Два пальца касаются головы, поглаживая мокрые пряди. Сердце учащает ритм, но дыхание выравнивается усилием воли.

И Анаэль решается:

— Это… правда?! — поднимает взгляд, — Правда не бросишь?!

— Конечно.

И, как всегда, кивок.

И его образ вспыхнул, как факел, озаряющий жизнь, когда, казалось, всё уже потеряно.

Белоснежные волосы Анаэль, которые до этого висели подобно мокрым тряпкам, теперь сверкают, как лёд под солнцем. Капли воды больше не падают с них, а лишь свисают с кончиков и мерцают в тусклой комнате.

Мир резко изменился. Её желание быть рядом с ним стало настолько сильным, что она не могла даже понять, как жила без него раньше. Теперь она не может представить свою жизнь без него.

Вспыхнул, как факел?

Нет, лучше. Гораздо лучше.

Вспыхнул, как солнце в мрачной ночи.

С этого момента Анаэль понимает, что влюблена в Анвила и точно знает: любовь затронула её сердце навсегда. Она смотрит на него и видит, как он улыбается ей.

— Анаэль, понимаю, что, возможно, тебе будет неприятно это рассказывать… Но я хочу знать больше. И если тебе не хочется говорить, то я не буду настаивать.

— К-конечно рас… расскажу! — отвечает Анаэль, смущаясь.

Лин же смотрит на эту сцену из тёмной части комнаты:

«… Между ними что-то произошло?»