Они летели над улицами, как две большие птицы – только за спинами вместо крыльев развевались подол платья и распахнутый пиджак. Каби чувствовал привкус крови в горле. Легкие готовы были взорваться. Вздрагивала земля под грузными шагами, крошились бетонные плиты – Паук шагал за ведуньей и ее отпрыском, метавшимся по лабиринту проулков, как мыши в лаборатории.

– Беги, Каби, только не оборачивайся!

На нос мальчику упала дождевая капля. Он слышал, как клокочет раскаленное нутро механизма, перемалывающего одну и ту же массу из чужих тел раз за разом, бесконечно. Не может такой монстр работать на одном только масле, пускай улицы и залиты им – только пожирая живых можно было стать великим. Каби всхлипнул. Бежать домой нельзя. Паук настигнет их повсюду.

– Каби, сворачивай в Черный квартал!

– Мама!

– Делай, что я говорю! – рявкнула Фенна, задыхаясь от бега.

Каби нырнул меж грязных домов и быстро-быстро принялся протискиваться в узкую щель, пачкаясь в какой-то слизи и мху. Как мама пролезет – он не представлял. Вывалившись на соседнюю улочку, Каби закашлялся и, сбиваясь с ног, помчался дальше, испуганно прижимаясь к стенам. Мимо проплывали магазины, из дверей которых выглядывали черные ведуньи и полиморфы с искаженными лицами – все изумленно провожали взглядом мальчика, но, услышав лязг паучьих шагов, поспешно прятались в недрах помещений.

Уже возле какой-то свалки Каби позволил себе остановиться на минуту и перевести дух. Дождь усиливался, грязная одежда была теперь еще и мокрой и мерзко липла к вспотевшему телу. Мальчик прислушался. Шаги доносились откуда-то издалека. Фенна увела Паука, спасая жизнь сыну. Каби закрыл лицо ладонями. Ему было страшно. Но мама не раз выбиралась из передряг, и теперь выберется – он был уверен.

– Эй, ты! – раздался скрипучий голос откуда-то сбоку. Из окна высунулась голова старухи с длинными седыми патлами. Ее вытаращенные глаза без век выглядели жутко и смотрели бессмысленно перед собой. Каби вжался в стену.

Старуха смягчилась. Коротко оглядевшись по сторонам, она поманила мальчика скрюченным пальцем. Каби помотал головой.

– Иди, не бойся, – прошептала старуха. – Я уже сыта, тебя не трону.

Мальчик вздохнул. Мама наверняка будет искать его, если только... Как же трудно дышать! Рука старухи все еще висела в воздухе, призывно качая пальцем. Каби решился. Дернув на себя медную ручку двери, судя по хлопьям краски на ней бывшей когда-то голубой, и вошел в дом. Дверь с протяжным стоном затворилась за его спиной.

В доме было уютно, но бесконечно грязно. Засаленный зеленый ковер усеивали окурки сигар и сигарилл, какие-то фантики и бумажки, да и просто волосы. Старуха выплыла навстречу гостю, и Каби сразу понял, почему она жила в черном квартале: тревожа подол, нервно ходил туда-сюда хвост рептилии. Заметив взгляд Каби, старуха крякнула:

– Полиморф, – и отправилась на кухню.

Каби так и остался стоять в коридоре, переминаясь с ноги на ногу. Старуха чем-то гремела и стучала, как паровой котел. Раздался знакомый звук – чайник плюхнулся на плиту. Весело перезваниваясь, высыпалось печенье в блюдо. Хозяйка выглянула из кухни и свела кустистые брови над переносицей:

– И чего ты там стоишь? Проходи!

Каби несмело засеменил в ее сторону. На кухне было жарко и пахло сыростью. Чайник мирно побулькивал, а старуха шарила в кладовке, что-то ища. На столе появилась пыльная банка, на которой сквозь грязь и потертости проглядывала надпись: «Маршмеллоу».

– Это должно быть вкусно, – задумчиво протянула она. – У меня нет зерна, хлеба и овощей, но попрощаться с гостем без чашки чая – плохая примета. Говорят, голодный гость навлечет беду на твой дом. Садись, мальчик. Ешь.

Каби плюхнулся на стул и только тут почувствовал, как он устал. Ныла каждая самая маленькая мышца, ноги тряслись в коленях. Он бросил взгляд на вазу с печеньем и, взяв одну, покрутил перед глазами. Из плотного теста – по-видимому, овсяного – торчали прозрачные крылышки.

– С осами, – пояснила старуха.

Каби вежливо отказался.

Она поставила перед собой миску с сушеными кузнечиками и, взяв одного за длинную лапку, уставилась в его сетчатые глаза. Тонкие, изъеденные возрастом губы скорбно поджались. Каби запустил ложку в старую банку и осторожно попробовал на язык: вполне ничего. Жидкий зефир. Мальчику пришла в голову мысль поискать срок годности на банке, но старуха вдруг заговорила, испугав его своим скрежещущим голосом.

– От тебя несет колдовством.

– Моя мама ве... ведунья.

– Ясно.

Ее глаза были странными. Выпученные до кровавых ободков вокруг пожелтевших белков, выцветшие от старости. Должно быть, полиморф страдал болезнью Грейвса. Каби очень бы хотел спрятаться от этого всепроникающего взгляда, но не мог. Хозяйка захрустела осиным печеньем. Временами она кряхтела и ковырялась кривым пальцем в раззявленной пасти – в нёбо и в язык втыкались острые жала. Каби подметил про себя, что во рту у нее два ряда зубов, хоть и стертых от старости.

– Сейчас не понять, чего вокруг творится, – наконец сказала старуха. – Люди убивают существ, существа убивают людей. Кто-то извне убивает всех. Полулюди – ни рыба, ни мясо – страдают со всех сторон, как ни глянь. Этот мир когда-то был великим – я помню огни города, мальчик, они были прекрасны, но теперь, глядя в окно поздно ночью, можно увидеть только чужие глаза. Чудовища тоже боятся, – она глубокомысленно вздохнула, – и страх этот немного иначе, чем у людей.

Замолчав, полиморф заглянул в чашку и поморщился. Когтистый палец юркнул туда и вытащил какое-то насекомое с фиолетовым панцирем. Каби отодвинул банку с зефиром. Ему было тревожно и страшно, но почему-то присутствие этой старухи успокаивало – будто бы найти знакомого человека в чужой стране. Должно быть, в нем заговорили ведьмовские корни. Тьма чувствует тьму.

– Мне надо домой, – тихо сказал он. – Моя мама... понимаете...

– Паук, – кивнула старуха. – Я слышала, как он идет. Не переживай, мальчик, этим вечером все изменится.

Каби похолодел. Хозяйка поднялась и убрала со стола чашки. Теперь они соседствовали в грязной раковине рядом с обглоданными костями – судя по размеру, человеческими.

– Тебе пора, – безапелляционно заявила она.

Каби и не думал отрицать очевидное.

На улице уже вовсю поливал дождь. Съежившись в своем вымокшем пиджаке, Каби шел по направлению к дому (как он полагал). Вокруг было ужасно темно. Он вдруг вспомнил, как вот так же возвращался поздно вечером, избитый мясником, и как возвращался множество раз до этого. Ноги сами ступали в нужном направлении, огибая нефтяно-черные лужи, блестевшие в свете редких фонарей. Даже домовые спрятались – откуда-то призраками доносились позвякивания их оков.

– Мамочка... – всхлипнул Каби.

Откуда-то неподалеку раздался протяжный скрежет. Мальчик в ужасе юркнул за старую телефонную будку и подслеповато вгляделся во мрак. В струях дождя по улице плелся, спотыкаясь, огромный Паук. Он неровно переставлял ноги, пока одна из них не подломилась. Паук рухнул, пробив землю огромным брюхом. По улице разлилась черная жижа.

Каби осмелел и осторожно вышел из укрытия. Длинные, похожие на пики ноги, укрепленные болтами, судорожно дергались, выкидывая коленца. Мальчик застыл посреди улицы, не решаясь пройти мимо умирающего гиганта. Жижа подступила к его ногам, и он осторожно потрогал ее рукой. В темноте не было видно цвета – липкая на ощупь, она пахла металлом.

Паук вздрогнул в механической агонии и затих. Клокотание в его чреве смолкло, из щелей под изломанными заклепками хлынул пар. Каби досчитал до десяти, но чудовище не шевельнулось. Тогда мальчик перепрыгнул через лужи, растекшиеся вокруг, и сломя голову помчался домой.

***

Дома было тепло и тихо, меланхолично капала вода с сорванного крана, тикали часы. Все было хорошо, за исключением одного.

– Мама, – прошептал Каби. – Мама...

Тревожная и поникшая Рен выглянула из комнаты. Она робко засеменила к другу и потрясла его за плечо.

– У меня нет желания играть, – мрачно отозвался мальчик.

Рен рассердилась. Она пнула стену, оставив на ней черную кляксу, и снова вцепилась в обмякшую руку Каби. Он вздохнул, но поднялся, хотя все тело протестовало.

Рен шмыгнула в комнату. На светлых обоях она принялась что-то выводить пальцем, быстро-быстро, будто от этого зависела ее жизнь. Каби хмуро наблюдал, скрестив руки на груди. Постепенно перед ним развернулась страшная картина, истолковать которую двусмысленно было бы невозможно.

На рисунках Рен Восковая Мама держала в клетке женщину, подозрительно напоминающую Фенну.