Уэйстгард пугал Каби, потому что казался живым. Он был каким-то страшным чудищем, вцепившимся когтями в утес, нависший над огромной бездонной пропастью. В ней всегда стоял туман – быть может, на дне бежала река, а, может, ветер просто не мог слизнуть белую мглу. Однажды Каби услышал протяжный стон из глубин пропасти – тогда он долго не мог уснуть, борясь с соблазном подступить поближе и заглянуть за край, но Фенна предугадывала этот порыв.

– Каби, никогда не подходи к ущелью близко.

– Почему?

– На самом дне живет Древний – огромное – огромное существо, которое манит все живое сойти с края. Рядом с ним огромные кучи костей. Хочешь оказаться там же?

Каби не знал, откуда мама узнала про Древнего и был ли он на самом деле, но низкий протяжный стон, от которого иногда звенели стекла, был лучшим тому доказательством. Ему нравилось представлять, что это какой– то огромный Бог, сброшенный когда-то с небес и поселившийся там, жадно шепчущий из непостижимой глубины, чтобы проглотить очередного простака. Может, он сам пробил своим колоссальным телом землю и породил Существ и полулюдей.

***

Школы в Уэйстгарде, конечно же, не было. Ответственность за обучение детей чтению или чистописанию лежала на родителях, от чего они, в свою очередь, отмахивались: у запуганных мрачных людей было слишком много работы. Торговля, строительство, обслуживание машины-паука, охранявшего город, сбор скудного урожая, – все это отнимало кучу времени у обывателей. Именно потому Каби не мог найти себе места среди туповатых или простых детей, которые мыслили только о кусочке жвачки или новой пластинке для полумертвого проигрывателя, скакали на одной ножке целый день, стараясь попасть в клеточки, вычерченные кусочком угля. Фенна многому обучила сына: как удить рыбу на пустой крючок и ловить кроликов гибким ивовым прутом, как различать птиц по их песням, как читать старые стихи и плести чары. И пускай Каби был уверен практически абсолютно, что колдовская жилка в нем не проявилась, ему нравились эти завораживающие ведьмовские учения.

– Твоя мать – шлюха, – заявил как-то тощий и вечно злой от голода Поппер, посасывая обструганную веточку орешника.

Его могли обзывать по-разному, но если оскорбления затрагивали маму, Каби свирепел. То же произошло и в этот раз: наклонив голову, как бык, он побежал на мальчугана и со всей силы ударил по его угловатой челюсти. Поппер скорчился, но на этом дело и кончилось: большая рука, раздавленная работой, схватила Каби за шиворот и встряхнула, как котенка. Из-под сросшихся бровей метали молнии серые глаза.

– Ты чего это тут делаешь, а? – зарычал мясник, отбрасывая Каби в сторону от взволнованных детей. – Учиняешь расправу? Я тебе покажу расправу, су-у-укин сын...

И мясник задал ему незабываемую взбучку, отходив ребенка тяжелыми сапогами в запекшейся свиной крови. Жестокость не осуждалась в Уэйстгарде – она помогала выплеснуть гнев и закрыть глаза на мерзость и грязь вокруг, а значит, была лекарством для уставших людей.

Откуда-то из тени послышался тоскливый звук. Каби остановился. Он повернулся, почти уверенный, что наткнулся на бродячую псину или уни, но никого не увидел. Желтый свет фонарей не дотягивался до чернеющей ниши между домами, откуда доносился протяжный хриплый стон. Каби был добрым мальчиком, но не глупым: он понимал, что это могла быть ловушка, подстроенная кем-то из существ или даже людей. Каннибалов в Уэйстгарде хватало.

Сняв с железного крюка фонарь, висевший на стене магазина, мальчик поднял его высоко над головой. Мрак пошатнулся и отступил; в его чреве было что– то темнее, чем сама ночь. И оно было живым. Каби поборол страх и подступил ближе, готовый в любой момент сбежать.

– Эй?

На земле растянулся большой черный волк. Неизвестно, откуда он взялся здесь, в сердце города, но это определенно был волк – из тех, что в былые времена с легкостью закидывали на спину овец и коров и держали в страхе деревни. Молочно-белые глаза таращились на мальчика с недоверием. Каби опустил взгляд: под телом зверя темнела лужа.

– Ты ранен, – констатировал мальчик. Волк оставался немым, только внимательно смотрел на него, будто ждал дальнейших действий. – Не кусайся только, ладно? Я хочу посмотреть, что с тобой.

Каби опустился рядом с животным и протянул к нему дрожащие руки. Пальцы погрузились в сухой пыльный мех. Хрупкая шерсть крошилась под ними, как тонкое стекло. Каби недоуменно взглянул на руки: ладони покрылись тонким слоем золы.

Волк положил голову на землю и закрыл глаза, целиком отдавшись воле мальчика. Каби вытер руки о грязные штаны. Ему не хотелось снова касаться шерсти этого странного зверя, но что-то подсказывало ему, что волк не так-то прост. Должно быть, причиной тому был человеческий осмысленный взгляд, которым он наградил Каби.

Пальцы, брезгливо загребающие ломкий мех, нащупали что-то твердое. Каби нахмурился и схватил предмет покрепче.

Волк взвизгнул. В руках Каби был длинный, больше похожий на серебряную иглу, кинжал. Мгновение он изумленно оглядывал оружие. Лезвие покраснело, и мальчик выронил его, тряся обожженными ладонями. Кинжал превратился в лужицу ртути. Колдовство – подумал Каби, переводя взгляд на спасенного зверя.

Длинная морда волка с легким шорохом опала, длинные лапы остались на земле. Из пепельного изваяния начало подниматься что-то, очертаниями напоминающее человека. То был ребенок: босой и чумазый, в ветхом рваном одеянии, пропитавшимся кровью. Под капюшоном пряталось круглое лицо девочки, измазанное сажей. Глаза ее были затянуты бельмами.

– Похоже, тебя придется отвести к моей маме, – заметил Каби. – Она самая добрая на свете.

Он подхватил щуплое тельце, перекинул ее руку себе за голову и поволок по улице к дому. Теперь ему было не страшно – все мысли были заняты лишь странной девочкой и тем, как ее спасти.