Бесприметно минул ноябрь. Бризы Моря Драконов, резвые и жестокие, закручивались в танцах где-то на хребтинах Гор Кельдыр. Будь человек способен увидеть такое чудное действо в полный взор, будто птица — спутавшихся бледных вихрей, что рисовались восьмёрками, не то в кружении при возвышенном, чистом мотиве, не то в дикой и беспорядочной страсти, волей-неволей дал бы тому наречение. Длинное и сложное, вроде Shafes-Coterolien* или Peuraincevalce*... Но и такого было бы мало; ведь человек, вставший супротив природы — всё равно что насекомое в ногах серафического, воспренного колосса. И подари ему хоть сотню жизней, какие есть у оппонента — всё равно не дано будет заглянуть выше голен и меру понять.

*Shafes-Coterolien (Шафц-Котирольéн, с ллейд. — «Праздничный Круг Ритма (Круг Ритма Праздника)») — торжественный двухдольный танец, традиционно открывающий мероприятия, посвящённые празднику Медовой Осени в Энхеллэнде в конце октября. Отличается энергичностью и динамичными, быстрыми движениями.

*Peuraincevalce (Пьёрайнсивальс, с роп. — «Доля Вальса Сердец») — парный трёхдольный танец, интрада к Вальсу Сердец, проводящемуся на балах в Вестхельме. Отличается плавностью и грациозностью.

Сменив мелкую, тихую морось, те бледные вихри сокрушились лавиной в низины. Столица, ещё в ноябре одетая в иней, теперь ютилась в мягком покрове. Мороз далёкого Севера шёл к Зимовиллю. Что было там?

***

«Опять холодно...» — первая мысль, пришедшая в красную голову на заре первого декабря восемьдесят второго.

Уже привыкши к роскоши мягкой кровати, тёплого одеяла и крова над головой, более всего нынче, в бытности, раздражал Ринна прогорающий к утру камин. Как только трутнина разгорается, обычно в поздний вечер, к моменту, когда дети засыпали, белёный камень дома-истукана уже согревался. Принесённый с улицы морозный багрянец на щеках, да тёплое одеяло над ними делали свою работу — засыпать было уютно и легко. А вот просыпаться...

Скрипя зубами, маленький вор вытек из-под тяжёлого одеяла и отправился в зал.

Тут было светлее и просторнее, чем в родительской спальне... И холоднее. Усевшись в отцовское кресло перед камином, Ринн покосился влево, бросив взор через плечо.

Светлые взъерошенные волосы раскинулись на подушке, закрыв собою поллица спящего Аллена. Видно было только сопяще-присвистывающий рот и равномерно вздымающуюся грудь. Только его дыхание нарушало утреннюю тишину.

Ринн медленно развернулся обратно к камину, по привычке огляделся, будто кто-то ещё мог застать его за действием, которое он вознамерился совершить. И на то были причины — никто в целом мире не знал о секрете Ринна. Ни его приятели, такие же хулиганы и беспризорники, ни его мать, лица которой он не помнил, ни его отец, лица которого он не желал помнить... Никто.

Эту свою особенность Ринн обнаружил, ещё год тому работавши конюхом. В доме, что стоял в конце той же самой улицы, на которой находится его нынешняя обитель. Господин, имени которого он не помнил — старый, обрюзгший скупердяй, — обманул Ринна и не выплатил причитавшуюся за несколько дней труда сумму. И не был бы обиден факт обмана, не приложись к нему в придачу тронувшие душу оскорбления, угрозы и пощёчина, наполненная пренебрежением.

Ринн Велларт уже ощущал подобное чувство. Клокочущая в груди помесь ярости и обиды. Неуёмная тревога, выливающаяся в багрянец на щеках, приправленная ещё неясной, беспокоящей нутро одержимостью. Ощущение подавленного и проглоченного взрыва, который должен был уничтожить добрый кусок всего Файрлей.

В ту ночь, впервые, Ринн Велларт не проглотил этот взрыв. Позволил сердечному клокотанию сорваться с цепи и обрести лик. С тех пор, Ринн с осторожностью возвращался к этой части своей натуры, пользовался «даром» своей особенности. Однако, со временем, как и всякое другое маленькое самодозволение, росло оно, будто летящий по наклонной снежный ком. Так и получилось сейчас, первого декабря восемьдесят второго, когда Ринн решил воспользоваться своей особенностью для... Разведения огня в камине.

Ринн не осознавал в полной мере, что именно он делает и на что способен. К действу, как и всякий другой ребёнок, ещё не обрётший полной способности к самопознанию, он относился поверхностно, механически. Будто птенец, оперившийся для полёта — он понимает, что ему нужно расправить крылья для полёта, но совсем не сознаёт, что благодаря своим крыльям способен увидеть весь мир.

Так и в этом случае — Ринн знал, что достаточно ему на губах почувствовать привкус горечи: обиды или ненависти, гнева или страха. И неважно, даже если те чувства уже почти что пропали в сенях былого.

В прикрытых веками красных глазах пронеслись образы.

Мясник на рыночной площади. Огромный, противный и воняющий потом. Те грязные слова, что говорил он и что врезались в память. Та боль от ударов и затаскиваний. То отвращение вперемешку с жалостью в глазах прохожих.

Ринн бессознательно поджал губы, стиснул зубы и задышал глубже. Дело было за малым.

Ребёнок поднял левую руку перед собой и сжал пальцы, будто держал невидимый снежок, и представил, будто выливает все сердечные треволнения в неё. Всё сразу: гнев, обиду, ненависть, страх, боль... Будто позволяет всем этим "колючим" чувствам оставить, наконец, в покое его сердце и обрести форму.

Над ладонью возникло тепло. Красные глаза открылись. В их кровавом цвету запрыгали крохотные огоньки.

Однако, что-то было не так. Что-то на периферии левого глаза... Вот же!

Ринн прикрикнул, подпрыгнул на месте и затряс рукой.

— Ты! — прикрикнул он. — Ты чё не спишь-то?!

Невинные голубые глаза удивлённо моргали.

— Ринн, ты что, маг? — тихо и озадаченно спросил Аллен, осторожно держась рукой за спинку материнского кресла.

Красноволосый вор вдавился спиной в кресло и насупился, тяжело дыша — не то от испуга, не то от затраченных сил.

— Ты чё, дурак... Нет... — только и смог он выдавить из себя.

Голубые глаза моргнули ещё два раза.

— Ринн, ты маг! — воскликнул Аллен.

— Нет... — мямлил Ринн.

— Это же диво какое! Маг, тут у нас, в Зимовилле! Это же такая редкость! Мама мне рассказывала...

— Замолчи...

— А давно ты так умеешь? А тебе не больно? А кто тебя научил? А меня сможешь также научить?! — продолжал тараторить Аллен.

— Заткнись! — рявкнул Ринн, привстав с кресла. — Только попробуй хоть кому-то рассказать, я тебя как свинью зажарю, усёк?!

— Ринн, ты чего?.. — испуганно спросил Аллен, поглядывая куда-то влево.

Крохотный, колеблющийся и неустойчивый, но полнящийся мощью. Жар огонька поднимался от ладони до самого подбородка.

Ринн не заметил, как он возник в его руке.

Он встряхнул рукой, как бы отмахиваясь от собственного творения, и сжал кулак.

— Я... Короче... Ой... Не разболтай никому. Терри тоже. — смущённо сказал Ринн, потупив взор.

— Хорошо, я никому не расскажу, обещаю... — Аллен сел рядом в материнское кресло и уставился в холодный камин.

Ринн последовал примеру.

Дети сидели, разглядывая чернющие угольки и тихонько подрагивали от холода. Особенно сильно, теперь, знобило того, что сидел в отцовском кресле.

— Слушай, а можно спрошу? — спросил Аллен, не в силах более сносить тревожное молчание.

Красные глаза быстро зыркнули влево.

— Ну.

— А ты можешь меня тоже научить магии?

Теперь уже красные глаза повернулись медленно, недоумевая. Аллен сидел с лицом просящей собачки.

— Нет.

— Почему?!

— Ты не сумеешь. — последовал ленивый ответ.

Аллен вскочил с кресла.

— Чего это?! Почему ты так думаешь?!

— По кочану, — раздражённо огрызался Ринн. — Не сумеешь и всё. Я это знаю.

— Откуда?! — обнаруживался красный-прекрасный помидор под голубыми глазами.

— От эхедримского верблюда, тупица! Отвянь! Я это вижу!.. — проболтался Ринн, на последнем слове осёкшись.

— ...Видишь?..

Пылающий дух голубоглазого ребёнка померк. Красноглазый ребёнок закатил глаза.

— Ну да, вижу. Не вникай, ты всё равно не поймёшь. Не сумеешь ты так, короче. Забей.

Раздосадованный Аллен задним умом понимал, что более допытывать друга-мага бессмысленно: тот либо начнёт игнорировать, либо взорвётся, наговорит гадостей, и всё равно в итоге начнёт игнорировать. Опыт для маленького барда уже был известный и пройденный. Но, тем не менее, детская любознательность не позволяла ребёнку сесть и смиренно сложить руки на коленях, а тысячи возникших вопросов никак не желали отправляться на задворки сознания.

— Прямо вообще никак никогда не смогу, думаешь? — грустно спросил он.

— Наверное, да.

Тут Ринн отвечал более бессознательно, но в своём вердикте был уверен всецело.

— Понятно... — совсем приуныл Аллен. — А как ты научился? Тебя научил другой маг?

Ринн отмахнулся.

Он пока даже представить не смел, что где-то в мире ещё найдётся человек с похожими... Особенностями. Мир ребёнка из далёкой северной глубинки, ни разу не выбиравшегося за её пределы, неизмеримо мал.

— Не, не... — такая формулировка даже было заставила Ринна на мгновение возгордиться. — Сам.

— Сам научился?!

Для понимания удивления Аллена в ту секунду важно понимать, что он воспитывался в кругах хоть и малой, но всё же аристократии, потому о магах полагал, отталкиваясь от рассказов родителей. В тех байках маги были редкими и талантливыми уникумами, учёными и великими изобретателями... Из которых всякий, кто хоть сколько-то ценит свои таланты и потенциал, однажды непременно окажется у ворот Чудесного Города-Башни Брейнмур, столицы западного королевства Вестхельм.

В детском уме, обыкновенный, усреднённый маг — это немножечко нудный человек в преклонных годах; по-дворцовому манерный, снобоватый эрудит, в одной руке носящий лупу, а в другой толстенную книгу с заклинаниями. Этот учёный человек, по разумению самого Аллена, сутки и годы посвящает учению и изысканию — перелистыванию жёлтых страничек древних книг туда и обратно, разглядыванию иностранной тарабарщины в оных с помощью лупы... Весь свой долгий век, опять же по разумению самого Аллена, такой человек занимается освоением магии.

Представления Аллена о магах, зиждящиеся на фундаменте из догадок родительских и собственных, теперь на полной скорости вошли лбом в стену реальности.

А реальность была такова...

— Ты чё, глухой? Говорю же, сам.

— Диво... — удивлённо качал мальчик головой, вторя своим мыслям. — А покажешь?

Пара красных глаз щёлкнула, будто хлыст.

— Чё показать?

— Ну, это... — замешкался Аллен. — Самое чудно́е, что умеешь!

Повисла тишина.

Так лелея и оберегая свою тайну, маленькому магу теперь было в диковинку свободно говорить о ней, посему он, по научке, продолжал щетиниться.

— Да ничё я показывать не буду... Я те чё, собака трюковая... — промямлил он неуверенно.

— Ну пожалуйста, всего один разик! — умолял Аллен.

Опять этот щенячий взгляд.

Пронзенным сухожилием Ринна в этой истории оказалось, нежданно, его самолюбие. Жажда признания окружающими его собственной исключительности подталкивала его впечатлять людей, пытаться превосходить... Независимо оттого, какую цену за эту сиюминутную внутреннюю отраду нужно будет уплатить.

— Ладно-ладно... Смотри.

Маленький маг уселся поудобнее и вытянул левую руку перед собой. Голубые глаза внимательно следили за каждым движением.

Чувства к мяснику, из-за сорванного "сеанса" воззвания к магии, улеглись. Ринну пришлось встрепенуть свою память — найти более старые, но не менее "красочные" по части горечи воспоминания. "Нужное" пришло быстро, будто и не было прошено вовсе.

«Отец...»

Обнаружилась крохотная лучинка. Но маленький маг не видел этого — телом он чувствовал лишь тепло над левой рукой.

Душой же он был там, в сентябре семьдесят седьмого, когда пьяный отец избил его и выставил за дверь в первый раз.

«...Ублюдина безродная, вон! Нет у тебя дома!..»

Жар над ладонью левой руки усилился. Ещё мгновение — стал невыносимым.

И вправду. Оно не было прошено.

То, чего ты ждёшь, входит в двери со стуком, малой толикой благовоспитанной неохотицы... Но никак не с грохотом срывающихся петель.

Такого человек никогда не ждёт.

Это оно ждёт человека.

— Ринн!

Мешанина воспоминаний пропала во тьме.