Дети хватали друг друга за руки, толкали и пытались повалить.

Красноволосый воришка силился нанести удары по красивому личику своего врага, но тот оказался куда более изворотливым и сильным, чем казался на первый взгляд.

Оно и немудрено — точка кипения была достигнута давным-давно. Всякий раз сталкиваясь с нападками и оскорблениями других детей-беспризорников, подобных красноволосому воришке, мальчик терпел и не понимал.

Не понимал, что он такого-то, собственно, сделал, что приковывает к себе внимание всякого малолетнего разбойника. Не понимал, что с ним самим не так и где он провинился, раз постоянно попадает в такие вот переделки, постоянно получает и остаётся ни с чем, горько рыдая над ранениями и украденными деньгами.

Не понимал, почему в людях вокруг так много зла.

Непонимание это, наполненное такими взрослыми и сложными вопросами, выродилось в обыкновеннейшую детскую экспрессию — в обиду, перемешанную с гневом. В то самое состояние, в котором ребёнок стучит ножками и лупит кулачками, захлёбываясь собственным рёвом.

Мальчик с силой швырнул в сторону воришку, что был на полголовы ниже его самого.

Подойдя и наклонившись к нему, он начал трясти его за грудки.

— Я что тебе сделал?! А?! Что я тебе сделал?! Что я тебе сделал?! Скажи!

Мальчик заплакал, капая слезами и соплями на лицо воришки.

В мгновение потерявшие злобу красные глаза теперь смотрели удивлённо. Воришка молчал.

Издав громкий всхлип, мальчик отпустил обидчика и ушёл из зала в комнату родителей, что была параллельно столу, громко хлопнув дверью.

Бросившись лицом в мягкую подушку на кровати, мальчик принялся давиться слезами обиды и непонимания.

***

В мире хватает всяких разных людей. Кто-то, столкнувшись с напастью, бедой, грубеет — будто корка чёрного хлеба, оставленная иссыхаться на обеденном столе. Это, разумеется, наиболее логичный и применимый к жизни вариант. Та самая доля ожесточения, которая в час нужды помогает человеку справиться с горечью или страхом, как говорилось ранее, является неотъемлемым атрибутом крепкого духом человека.

К сожалению или счастью, крепкими не рождаются, а порой и не стают таковыми по жизни; даже после оказий, когда точно стоило бы, казалось, ожесточиться, обрасти толстой кожей, да немного остудить свою кровь...

Мальчик с длинными светлыми волосами был таков.

Когда его колотили на улице хулиганы, — те, что так походили манерами и го́вором на красноволосого воришку, — обзывали и портили одежду, он из раза в раз сносил весь ушат этой детской жестокости.

Когда он узнал, что мама с папой больше не вернутся, он бился в слезах, но долго не мог принять эту данность. Продолжал прибираться в покинутом доме и причёсывать свои длинные волосы, будто также надеясь, что однажды дверь скрипнет, и на пороге окажется мама — погладит его по голове, не запутавшись пальцами в волосах, улыбнётся, похвалит за опрятность и обнимет... А отец засмеётся, возьмёт его под руки и подкинет, как делал всегда.

Когда он понял, что больше дома есть нечего, не пошёл он в приют — отказывался принимать, что стал сиротой. Пошёл на улицу, насмотревшись на бродячих артистов, и пытался дарить людям добро, надеясь хоть на крошечку доброты в ответ.

Он продолжал мечтать. Продолжал плакать. Продолжал верить и надеяться. Иными словами — совершенно не был готов к выживанию. Однако, всё ещё продолжал жить.

Это ли не чудо?

Во всяком случае, сейчас мальчик с длинными волосами вновь переживал те же проблемы, что и сотню раз ранее — переживал по причине своего доброго сердца. Переживал, ведь опять не надел железный доспех, и удар пришелся прямо по мягкой коже. Доверился оборванцу, который в обычный день вытер бы об него ноги, да пошел дальше, усмехнувшись.

Мальчик обнял подушку рукой, как делал всякий раз, когда на сердце ему было тоскливо, и задумался. Не был то, разумеется, сложный и объемлющий монолог учёного. Были образы: картинки и мелодии, от вида и звука которых мальчику делалось всё печальнее и печальнее.

«Я же ему... Помочь... А он вот так...»

Думал мальчик, шмыгая носом, да наматывая светлый локон на пальчик. Мгновением позже скрипнула дверь.

— А, это... Чай-то можно?.. — донёсся из начала комнаты тихий голос.

Даже не понимая этого, такой совсем неуместный в свете произошедшего вопрос, мальчик на кровати счёл своего рода извинением, и на душе ему сделалось легче.

Точнее, не сам вопрос, а интонацию, с которой говорил красноволосый воришка. В интонации этой, невзирая на годы, мальчик почувствовал сострадание. Но обида была слишком свежей. Посему ответ был краток:

— Пей.

В такой тишине стало слышно, как в трещины наконец стал задувать ветер. Разгорячившись дракой и посиделками у камина, щёки мальчика на кровати порозовели. Воришка ещё потоптался у входа, когда дверь начала тихо скрипеть. И прекратила.

— Как звать-то тебя?

Миг! Мальчик на кровати сначала захихикал, а потом и вовсе разразился звонким смехом.

— Чё ты ржёшь? — чуть громче и увереннее обратился воришка.

— Мы, — пытался мальчик говорить сквозь хохот, — весь день, то туда, то сюда, — снова рассыпался колокольчиком. — А имён друг у друга не знаем!

Воришка помолчал, казалось, вникая, прыснул и тоже рассмеялся. Даже смеялся он как-то по-странному, хихикая с плотно сжатым ртом, будто не имел возможности загоготать во весь голос.

— Тупость!

— Ага!

Дети хохотали так, будто или не будто последний раз так хорошо смеялись лишь в прошлой жизни.

— Меня зовут Аллен. А́ллен Бёлдоран, последний дома Бёлдоран. А тебя как? — закончив наконец смеяться, обратился мальчик на кровати.

— Меня Ринн. Велларт Ринн, — ответил красноглазый воришка, бессознательно попытавшись повторить манер.

— Ого, ты что, реально Велард? У тебя родители с острова Маррвбьёр? Имя ещё иностранное! Ты не из Зимовилля?

— Сам ты марвёр, марбёр! Глухой что ли?! Вел-л-ларт, — говорил Ринн, протягивая согласную и делая акцент на глухой "Т" в конце.

— Ты не из Зимовилля? — повторил вопрос Аллен, толком не вслушавшись в предыдущий ответ.

— Из Зимовилля! — крикнул Ринн.

— Понял... Пошли пить чай с сахаром!

Мальчик с длинными волосами подскочил с кровати.

***

Посиделки двух детишек за столом плавно перетекли в посиделки у камина. Ринн сидел в кресле отца, а Аллен — матери, слева.

Первый с чувством триумфа дожёвывал кусок ветчины, с которым ему не удалось расправиться по дороге.

Голубые глаза быстро стрельнули.

— И чё, нормально тебе в таверне платят?

— Ринн, а как ты...

Красные глаза недоумевающе покосились. Лицо малолетнего вора выглядело особенно забавно с набитым ртом.

— Фё? — озадачился он, проглатывая куски мяса, по размеру едва уступавшие его собственному кулаку.

— Как ты мясо у меня в сумке спрятал?

Озадаченность сменилась хитрой ухмылкой.

— Ловкофть рук! Уфифь, фалага! — гордо заявил Ринн, театрально задрав нос.

Голубые глаза прищурились.

— Не воруй больше. Я буду давать тебе еду.

По какой-то причине Ринн счёл такое предложение оскорбительным. То был второй укус пирожного. Он прожевал, прежде чем заговорить:

— Не твоё дело, понял? Ты мне не мамка.

Красные глаза отдались влиянию луны и вновь сделались волчьими. Жуткий вид злого Ринна Аллен едва сносил.

— Пошли со мной в таверну работать лучше! Я вот за день заработал пятнадцать сотинов! И Терри очень добрый, хоть и ворчит...

— Сколько?

Ринн почему-то уставился перед собой, прежде чем заговорить вновь.

— Я не лошара как ты, не хочу потешать пьяномордых. Да и петь не умею.

— Так может другая работа будет, — ответил Аллен, проигнорировав оскорбление.

— Отвали, а?

Воцарила тишина. Аллен, потянувшись, дошел до своей кровати за креслами и плюхнулся.

Ему не давало покоя это чувство...

Чувство, что если он сейчас промолчит, то произойдёт нечто необратимое.

— Живи тут, со мной! — пытался он придать уверенности своему голосу, но вышло нелепо.

Немного помолчав, Ринн тихо спросил:

— А спать где?

— В той комнате, — указал Аллен рукой вправо, будто Ринн умеет смотреть спиной. — Там мои родители раньше спали...

Снова обработав услышанное, Ринн ответил:

— Не-е, я лучше тут.

— Где?

— Ну в кресле, ты тупой что ли?

— Почему я тупой-то? Ты ведь в кресле спишь! — воспротестовал Аллен.

— Ничё я не сплю! Да иди нахер, короче, — Ринн продолжил что-то бубнить себе под нос.

— Сам иди! — внезапно обнаружилась в Аллене нотка жёсткости, что он даже привстал на локоть. — Ну и спи в кресле!

— Ну и сплю! Отвали!

Вновь тишина. Аллен лёг обратно.

Несмотря на склочность гостя, он испытывал те же чувства, какие испытывал за ночь до празднества Дня Рождения, или Праотцова Гала в первые дни зимы. Впервые за долгое время, ему было не одиноко. Пожалуй, ещё одно благо, что стаёт роскошью для сироты, как и сытость — компания.

Не сказать что Ринн испытывал схожие чувства. Всё красноглазому волчонку было в диковинку и поэтому несколько пугающе. Приученный гвоздям, во всём он искал какую-то скрытую подлянку. Особенно в своём новом чувстве к тому тупице на кровати.

Но, обо всём по порядку!

Голубые глазки подрейфовали вдоль оконных рам, полов камина и спинки отцовского кресла, да пропали в сладкой дрёме.

«Однажды, мы с Ринном вырастем и прекратим все войны в мире...»

Такая прекрасная мысль прочиталась в тех глазках, прежде чем их спрятали веки.

Мгновением позже, веки и на красных глазках стали непосильно тяжёлыми.

Всё же, они были всего лишь дети, а позади остался насыщенный день. Окошко белёного истукана мерцало тусклым теплом. Милела ночь.