В тёмном небе из ниоткуда возникали частички. Крохотные бледные песчинки вальсировали в вечерней тишине.

Может, тишина та была лишь иллюзией?

Собственным, особым тактом; мелодией, композитором и единственным слушателем которой была сама природа. Прекрасной, таинственной мелодией, той, которую человек не в силах услышать или понять.

А мы, всё же, говорим о людях. Точнее, о двух мальчиках.

Вой северных ветров не доносился из трещин наличников и стен. На улицах района знати никто не топал, не разговаривал, не фыркал и не шуршал одеждами.

Тишина.

Оба сейчас слышали только одно — треск камина, да неспокойное дыхание того второго ребёнка, что был гостем в дверях белёного истукана.

Красные волосы на затылке редко вздрагивали.

Светловолосый мальчик, трудившийся у камина, не двинулся с места.

То состояние детской души объяснить очень трудно. Нежный период взросления, когда чувственное маленького человечка преображается и совершенствуется — он способен ощутить на себе чужую горечь или радость, нырнув в ощущаемое с головою. Может, детского ума ещё недостаточно, чтобы обличить это ощущаемое в форму, объяснить...

Ребёнок не может объяснить, почему ему становится стыдно и грустно, когда он смотрит на другого поникшего ребёнка. Голос сам становится тише и вкрадчивее, ком в горле и сосущее ощущение где-то чуть выше солнечного сплетения возникает само по себе, каждое действие стаёт утончённее, плавнее, лишь бы не потревожить покой ближнего, ничем не обидеть и без того страдающее сердечко. Ребёнок, проживающий это чувство, и сам себе не сможет объяснить, почему он начинает вести себя иначе, не может объяснить, почему ему тоже становится горестно и тревожно.

Это искусство, доступное не каждому ребёнку. Чего уж говорить — не каждому взрослому!

Умение сострадать.

— Ты, это... Кушать-то... Хочешь? — осторожно спросил мальчик у камина, даже не шелохнувшись.

Красная голова беззвучно кивнула.

***

В раскрытом узелке на столе была бережно упакованная тавернщиком Терри еда.

Красноволосый воришка сидел по ту сторону стола, на том месте, где когда-то сидел отец мальчика с авоськами. Он опустил голову, скрыв от голубых глаз своё избитое лицо.

О чём думал в то мгновение красноволосый воришка?

О боли. О вкусном запахе приправленного цыплёнка и овощей, отваренных в мясном бульоне. О родителях. О том загадочном инопришеленце, что сидел на другом конце стола.

О последнем он думал более всего.

Не было каких-то конкретных, осознанных мыслей у воришки. Если говорить на чистоту, то и хороших мыслей у него, собственно, не было.

Ему было стыдно.

Он из раза в раз прокручивал в голове его слова, силясь понять одну простую вещь — чувствует ли он жалость, глядя на побитого воришку?

Как и с состраданием в случае мальчика напротив, воришка, даже не уразумея само слово "сострадание", испытывал отвращение и злобу, когда к нему относились в подобном духе. Детский ум представлял себе жалкого, побитого щенка, один вид которого вызывал слёзы, и стискивал зубы от бешенства, представляя, что кто-то посмотрит на него так, как посмотрел бы на этого щенка.

Воришка ещё не понимал, а может и потратив жизнь не поймёт, что попросту не привык к заботе и доброте в свой адрес, даже при живых родителях.

Если заставить человека каждый день его жизни глотать гвозди, он просто-напросто забудет, что в этом мире есть ещё и другая еда. Он привык сносить боль и сглатывать кровь. Он видит мир сквозь эту боль, воспринимает и других, приучившись к ней.

Посему, наткнувшись на мягкое пирожное, он, вероятно, повертит в его руках, подумает, да выбросит — от непривычки и страха. Не поймёт, что с ним делать, как вообще реагировать.

А коли наберётся смелости и, всё же, сделает укус пирожного, а за ним и второй, пронзит его жуткая боль — ещё пуще той, что чувствовал он, глотая гвозди. Из глаз его брызнут слёзы истерики и непонимания, с одним вопросом:

«Почему я всю жизнь ел гвозди?»

Это ужасная боль, которая способна сломать волю. Самые древние области разума человека прекрасно знают об этой боли, поэтому и стараются защитить от неё — своими путями, но защитить; предупредить не то перерождение, не то полное разрушение. Предупредить риск.

Так вот и защищался красноволосый воришка от своего первого, ещё осторожного укуса пирожного. Защищался от доброты и сострадания, которые, обнажись он душой, вызвали бы ту самую жуткую боль — непрекращающийся поток слёз досады, чувство жалости и беззащитности.

Ребёнка, которому необходимо в одиночку выживать в большом и опасном мире, эта боль может сломать.

Да, однозначно — его сердце станет чище, спокойнее, а в далёком возрасте у него не будет проблем с рассудком (или будет их меньше). Но сейчас, будучи в кромешном одиночестве, эта чистота сердца приведёт его лишь к голодной смерти.

Ожесточение позволяет человеку выжить и стать сильнее здесь и сейчас, но забирает у него "завтра". У ребёнка в такой ситуации попросту нет выбора.

— А почему ты не кушаешь? — донёсся мелодичный голос с той стороны стола.

Чтобы справиться с отупляющим раздражением, красноволосый воришка с жадностью накинулся на куриную ногу и схватил ржаную лепёшку.

Голубые глазки удивлённо округлились.

— Ты хочешь чай с сахаром?

Теперь округлились и красные глазки, даже понабравшись сил, дабы оторваться от стола.

— У тебя... Чай есть?.. И сахар?.. — говорил воришка с такой скоростью и интонацией, будто после услышанного вполовину отупел.

Светловолосый мальчик по-хитрому улыбнулся, подорвавшись со стула. Выудив из сумки тканевый свёрток и достав с кухонной полки деревянный сосуд, похожий на великанскую солонку, он бросил содержимое свёртка и сосуда в кружку.

— Нужно будет подождать, — говорил мальчик, хозяйничая у камина.

Усевшись обратно за стол, хозяин почти перестал есть, больше занимаясь интересным делом — украдкой поглядывая на своего гостя.

Красноволосый мальчишка ел жадно, хапая целые куски и едва их прожёвывая. Всё в нём кричало от страха, свойственного дикому зверю — тот, привыкши к голоду, всегда ест до тех пор и с такой скоростью, пока его не начнёт тошнить. Страх этот идёт из осознания, что каждый приём пищи может оказаться последним в его жизни.

Мальчика почему-то не озадачивало поведение воришки. Он лишь смотрел, уже не скрывая своего интереса, и чувствовал... Печаль. Очень взрослую печаль, какой не мог прежде проникнуться и к себе.

— Чё ты пялишься? — с ноткой угрозы обратился воришка.

— Я...

Голубые глазки быстро захлопали.

Красноволосый воришка подскочил и встал перед мальчиком.

— Ты чё, а? Нарываешься? Думаешь, я слабак?! — вопил он срывающимся голосом, вцепившись в ворот мальчика.

— Я... Я...

Единственное, о чём подумал мальчик со светлыми волосами в тот момент, так это о том, что синяки на лице воришки начали расплываться и делаться ещё уродливее. Тем не менее, ему было страшно — он совершенно не был обучен противостоянию таким людям. Да и характер у него был вовсе не тот, чтобы научиться такому самостоятельно.

Он лишь дрожал, заикаясь.

Красные глаза глядели по-волчьи. Хват на вороте ослаб.

Теперь сделалось воришке ещё стыднее. Он ушел обратно к своему месту.

— Я не буду чай. Скоро уйду.

Мальчик напротив растерялся, лишь догадавшись ответить:

— Куда?

— Не твоё дело! Сраный девомальчик...

В голубых глазах утонула и захлебнулась обида. Тело начало действовать само. Рука сама схватила яблоко, сама бросила вперёд, попав прямо в лоб обидчику.

Будто по команде, дети вскочили со стульев и кинулись друг на друга.