Гавейн не мог объяснить другим свои планы и далеко идущие замыслы — даже таким заслуживающим доверия людям, как Ребекка и Хетти, он не мог рассказать, что именно у него на уме. Поэтому он делал то, что умел: разбивал свои грандиозные замыслы на этапы, на детали и постепенно выстраивал их.

Сегодняшние события можно назвать самой основой из основ, и даже для строительства этого владения они были лишь началом.

А для Ребекки и Хетти то, что сделал Гавейн, показало им невиданную прежде сторону простолюдинов и крепостных.

Они никогда не видели, чтобы простые люди и крепостные работали с таким рвением и так быстро и хорошо делали то, что раньше у них никак не получалось.

Они думали, что людей вдохновило обещание Гавейна «вечером дать мяса». И это было правдой.

До того времени, когда можно будет говорить о подъёме народной гордости и ударного труда, было ещё далеко. Простейший и эффективнейший способ стимулировать людей к работе — пообещать им мясо.

Вернувшись в центральную палатку, Гавейн взял бумагу и перо, чтобы записать кое-что, и одновременно отдал распоряжение вошедшему следом рыцарю Байрону:

— Пошли двух человек, пусть достанут мясо и сварят. Приготовь десять порций. А всем, кто участвовал в работе, дайте вдоволь овощного супа и чёрного хлеба. Припасов у нас достаточно, на начальном этапе строительства нельзя допустить, чтобы кто-то заболел от холода или голода.

— Вы действительно собираетесь приготовить десять порций мяса? — удивлённо спросил Байрон.

Гавейн ответил так, словно это было само собой разумеющимся:

— Конечно, я должен сдержать обещание. Какие-то проблемы?

— Я думал, вы просто велите сварить мясной суп, — пояснил Байрон. — Достаточно бросить в котёл несколько кусочков размером с грецкий орех, добавить овощей — и люди будут благодарны.

— Делай, как я сказал, — махнул рукой Гавейн. — Я не допускаю, чтобы мои обещания не выполнялись сполна. И ещё: пусть повара поставят котлы на самом видном месте в лагере, чтобы каждый видел, как варится мясо. А солдаты пусть следят за порядком, чтобы никто не пытался урвать силой.

Рыцарь Байрон с несколько озадаченным видом поклонился и вышел.

Гавейн заметил устремлённый на него взгляд, повернулся и увидел, что Эмбер не отрываясь смотрит на него.

— На что смотришь? — он невольно повёл шеей. — У меня что-то на лице?

— Я смотрю, не вселился ли в тебя в сокровищнице какой-нибудь дух, поражающий разум. Но, похоже, нет, — серьёзно сказала Эмбер. — Я никогда не слышала, чтобы какой-нибудь аристократ добровольно отказывался от своего богатства…

Гавейн усмехнулся:

— Ты считаешь, что мои указы урезают моё богатство?

— А разве нет? — Эмбер развела руками. — Освободить крепостных — значит, потом они будут отдавать тебе только часть урожая. Платить свободным простолюдинам — вообще означает доставать деньги из собственного кармана. Какой же аристократ на это пойдёт?

— Если бы я велел тебе без всякой платы побелить стены, сколько бы ты сделала за день?

Эмбер задумалась:

— Я бы украла у тебя несколько монет, наняла какого-нибудь мальчишку из прислуги, чтобы он сделал это за меня, а остальные монеты пропила бы!

Гавейн: — …С какой стати я вообще вступаю в рассуждения с этим позором всего сущего?

Эмбер возмутилась:

— Кого ты назвал позором?!

В этот момент в палатку вошла Хетти, прервав её возмущение. На лице этой женщины всё ещё читалось недоверие:

— Предок, это просто невероятно. Они никогда так не работали. Особенно крепостные — им даже не нужен надсмотрщик, они всё делают сами…

— Потому что раньше они работали на лорда, а теперь их работа напрямую связана с тем, что они едят, — без тени удивления сказал Гавейн. — Это только начало. Вы уже видите, что выгода, которую мы получаем, многократно превосходит те дополнительные расходы на еду и плату.

— Я тоже когда-то думала поощрять их за работу, но не до такой степени, — покачала головой Хетти. — Мне даже страшно представить, что станет с владением, если продолжать в том же духе.

Гавейн улыбнулся:

— Это пойдёт только на пользу, поверь мне. А то, что я сделал сегодня, — только первый шаг. Подойди, взгляни на это.

Он с самого начала что-то писал и рисовал на нескольких листах бумаги. Эмбер подходила посмотреть, но ей быстро стало скучно. А Хетти, услышав зов, послушно подошла:

— Это… что?

На листах были предложения, смысл которых она не могла уловить. Набор непонятных терминов: рабочие группы, соревнование и подряд, методы оценки и подсчёта эффективности. На других листах было написано «среднесрочный план» и перечислены: всеобщее образование, учёт магического дара, привлечение талантов и так далее — эти слова были ещё более загадочными.

— Это всё я разработал за последнее время, но до сих пор не было подходящего момента. Раз строительство нового владения началось, пора вводить это в действие, — Гавейн указал на самый верхний лист. — Всё это для многих простолюдинов и крепостных, наверное, слишком сложно. Потому сначала я объясню это тебе, ты объяснишь рыцарю Байрону и надсмотрщикам, а они будут снова и снова растолковывать людям. Кстати, где Ребекка?

— Она… жжёт сорняки и кустарник на южном берегу, — сказала Хетти. — Это для неё ещё и способ тренировать магию.

Гавейн поморщился:

— Пусть тоже приходит. Огненный шар можно и попозже потренировать.

Вскоре позвали Ребекку. Виконтесса была вся в саже, от неё разило дымом. Казалось, она только что вылезла из кухни, а не занималась магией — не удивительно, что до сих пор она умеет только фаербол.

— Я расскажу вам об организации труда в лагере, — Гавейн развернул свой план и принялся подробно объяснять. — Во-первых, рабочие группы. Я требую, чтобы всех работников разбили на группы по пять-десять человек. Работа распределяется по группам, они же сменяют друг друга…

— Перед началом работы каждая группа должна отмечаться у надсмотрщика, по окончании — тоже. Надсмотрщик ведёт учёт работы каждой группы. В каждой группе назначается старший, который распределяет задания внутри группы…

— Старшего пусть выбирают сами. И скажи им, что старший — не пожизненное звание. Если он снижает эффективность работы или обманывает надсмотрщика и лорда, его немедленно сменят.

— Оценка работы будет происходить по группам. Поощрение или наказание получает вся группа. О системе поощрений и соревновательности я скажу чуть позже…

— Что касается системы учёта заслуг, о которой я говорил, — поскольку большинство людей не обучены грамоте и счёту, пусть учёт по группам временно ведёт Хетти. А как именно считать вклад, мы ещё обсудим…

— Нужно также обсудить, как фиксировать, какая группа и какие инструменты берёт и сдаёт.

Гавейн говорил без умолку, излагая множество вещей. Ребекка растерялась, да и Хетти тоже была в замешательстве. Она смотрела, как Гавейн продолжает писать и рисовать на листах, и под теми непонятными терминами появлялись всё новые наброски. Наконец она не выдержала:

— Предок, не усложнит ли это работу? Может, наоборот, снизит… эффективность?

— Эти правила только кажутся сложными. Для простых людей и крепостных, на которых они распространяются, суть проста: работай хорошо и быстро — получишь выгоду. Как только они почувствуют вкус к этому, они станут соблюдать правила. А когда привыкнут, вы увидите куда более высокую эффективность, чем сегодня при постройке палаток. Поначалу, конечно, будут трудности. Поэтому тебе придётся снова и снова объяснять, разъяснять. Кроме того, всё должно исполняться неукоснительно. Никаких «почему». Просто сказать: это новый закон Сесил-Хилла.

В этот момент Гавейн даже невольно порадовался этой отсталой эпохе. Народ тёмен, и свободные, и крепостные привыкли к беспрекословному подчинению. Слово лорда — закон, и у «презренных» нет права на возражение. При таком положении многие его замыслы можно внедрять, не вдаваясь в лишние объяснения…

Но это было не то, чего добивался Гавейн. Его цель — разрушить этот порядок, чтобы каждый «презренный» в Сесил-Хилле перестал быть презренным, стал живым человеком.

Ему нужны были люди, много людей.

Потому что то, что он задумал, не под силу сделать в одиночку.

Поэтому он и велел Хетти не только принудительно внедрять эти правила, но и постоянно разъяснять их. Простолюдины пока не понимают — ничего, со временем поймут.

Хетти не была глупа, у неё хватало ума, да и кругозор у неё был куда шире, чем у большинства её современников-аристократов. После того как Гавейн объяснил, а она немного подумала, она начала смутно понимать смысл его затей и кивнула, соглашаясь.

— А что мне делать? — Ребекка, увидев, что тётя Хетти получила задание, с энтузиазмом подскочила. — Что вы мне поручите?

Эта девушка, ещё недавно бывшая лордессой Сесил-Хилла, уже полностью перешла на роль помощницы Гавейна.

— Завтра возьмёшь людей, обследуешь почву. Нужно определить, насколько трудно будет её распахивать и какие участки можно будет вспахать в первую очередь. Далеко не уходи.

Гавейн говорил и одновременно быстро набрасывал на чистом листе приблизительную карту местности вокруг речной поймы. Он даже проставил расстояния — цифры, от которых у Ребекки глаза полезли на лоб. Это даже схемой нельзя было назвать, так, несколько линий, но Ребекка смотрела на них, разинув рот.

— Вот в этих пределах — остальное пока не трогай.

Ребекка, ошеломлённая, приняла «карту»:

— А… ага…

Эмбер смотрела на Гавейна, как на чудовище:

— Вы, ребята, которые участвовали во Втором переселении… вы что, все такие монстры?

Гавейн на мгновение задумался: вряд ли остальные старики, похороненные семьсот лет назад, вылезут из гробов, чтобы его опровергнуть, и с чистой совестью начал сочинять:

— Ага, для нашего поколения было обычным делом с закрытыми глазами набросать карту половины королевства.

Эмбер: «…»