Глава 19

— Ха.

— Казалось, сенаторы столкнулись с трудностями, потому что подобного раньше никогда не было, и даже малейшая разница в пропорциях могла привести к совершенно разным результатам. Но в итоге они все же справились.

— Эти бесполезные дармоеды хоть что-то должны делать.

Последнее время герцог довольно часто пил этот чай. С какого-то момента ему стало казаться, что без него невозможно нормально работать. Получается, он стал довольно сильно зависеть от чая, который мог оказаться ядом.

Если бы однажды употребление этого чая стало для него повседневностью, и граф Гамильтон приказал бы горничной смешать ингредиенты в определенной пропорции… Ведь герцог пил его всегда, и до сих пор ничего подозрительного не происходило, поэтому было бы сложно выявить причину и виновника, парализовавшего его нервы.

Даже если бы это раскрылось, то очень нескоро. Когда уже было бы слишком поздно. Айзен провел большую часть жизни на поле боя. Он прекрасно знал, насколько опасна даже секундная небрежность, как быстро решается вопрос жизни и смерти.

— Вы были на волосок от беды.

Да, действительно, на волосок. Если бы не привезли сюда эту малышку из рода Рэтсон, которая играла в доктора…

— Не понимаю, как она вообще догадалась.

— Может, родословная Рэтсон дала ей какое-то божественное озарение?

— Хм. Вряд ли. Если бы Бог так вмешивался в человеческие дела, весь род Рэтсон не оказался бы проклят.

«Однако другого объяснения просто нет».

Она два года не покидала Блувуд и даже не знала, что сама является зверочеловеком, так что вряд ли могла иметь какие-то связи с графом Гамильтоном.

Айзен впервые повернулся и взглянул на графа, который все еще бился в агонии и отчаянно кричал.

— Больно?

Всего одно слово. Но от этого единственного слова граф Гамильтон просиял, словно перед ним протянули спасительную руку. Он закричал «да, да», открывая рот, из которого струилась кровь.

— Очень больно, Ваша Светлость. Простите меня, умоляю!

— Заклятый враг, значит… — Айзен усмехнулся. — Я ведь и так довольно долго закрывал глаза на твои выходки.

В его руках были бумаги, подробно описывающие прошлое графа Гамильтона и его семьи. Он еще раз просмотрел их, думая, не упустил ли чего, но нет, все очевидно.

Предыдущий граф и графиня Гамильтон похищали детей-зверолюдей, брошенных на границе Аниманолии, и держали нелегальный невольничий бизнес. Продавали их как рабов, использовали как подопытных. Они совершали эти бесчеловечные поступки совершенно спокойно. Для них зверолюди были не людьми, а всего лишь дорогим товаром. Даже после заключения мирного договора такие мерзавцы продолжали появляться, и естественно, что их устранение стало работой Айзена. Он уничтожил весь торговый караван и освободил плененных детей. Также старался спасти и тех, кто уже был продан в рабство.

Казалось, на этом все закончилось. Но у графской четы был ребенок. Ему было тогда четырнадцать лет — не совсем ребенок, скорее подросток. Когда он бросился на Айзена с намерением убить, тот жестко подавил его и наказал. Тогда мальчишка плакал и просил пощадить ему жизнь. И Айзен пожалел его. Хоть мальчишка и был испорченным, жестоким человеком, участвовавшим в издевательствах над зверолюдьми вместе с родителями, он еще не достиг совершеннолетия. Парень потерял родителей, имущество, и все, что у него осталось — имя рода. Айзен решил оставить его рядом с собой, следить за ним до тех пор, пока тот не сможет стать самостоятельным человеком. Некоторое время он казался тихим и послушным.

— И вот к чему это привело, значит.

— Ваша Светлость, прошу, умоляю…

— Тебе, кажется, уже двадцать четыре года.

Совсем взрослый стал.

— Возраст, когда пора отвечать за свои поступки.

Пробормотав, Айзен поднялся и окончательно отвернулся.

— Ваша Светлость!!!

— Ему больно, так избавьте его от боли. Интересно, тот нейротоксин, который он хотел подсунуть мне, поможет ли ему самому?

— Вы в порядке?

— А почему я должен быть не в порядке? Просто очередное мелкое происшествие, вот и все. — Айзен небрежно отмахнулся от обеспокоенного вопроса Иглса, словно отгонял надоедливую муху. — Я все равно забуду его лицо сразу, как только отвернусь.

Он оперся на трость и, прихрамывая, направился прочь.

* * *

Элоди снова была подхвачена герцогом Валькирисеном на руки после очередной попытки потренироваться ходить.

— На этот раз ты прошла шагов тридцать, да?

«Вообще-то сорок шагов!»

«Это же целых десять шагов разницы!»

«Десять шагов — огромная разница, вы даже не представляете!»

Но когда тебя несут на руках, и пейзаж вокруг стремительно меняется, возражать становится бессмысленно. Элоди ощутила бренность жизни.

— Я пришел, потому что у меня есть к тебе вопрос.

— Да-а, что такое…

— Доктор оказался настоящим гением.

От этих слов ее полуопущенные темные глаза мгновенно распахнулись. Она сразу поняла, зачем он пришел сюда.

— И как же наш уважаемый доктор узнал, что этот старик употреблял вредный чай?

Золотистые, сияющие глаза устремились на Элоди. Глаза, в которых отражались годы опыта и пережитых битв. Глаза, казалось, проникающие насквозь и видящие все до конца. Как он догадался?

«Я слишком много показала, что знаю!» — Элоди почувствовала, как по спине побежал холодный пот. Она вспомнила разговор, который тайком подслушала в подземелье. Может, сделать вид, что получила божественное откровение?

«Нет, нельзя. Герцог сразу распознает ложь».

Неумелая ложь хуже молчания. Ее слова о том, что она играет в лекаря, он, возможно, посчитает детской болтовней, но сейчас нужно убедительно объяснить ситуацию и не вызвать подозрений. Любой ценой нельзя допустить, чтобы герцог Валкиризен начал сомневаться в ней.

От чрезмерного напряжения у Элоди закружилась голова, но она все-таки собрала силы и зашевелила губами:

— Я тоже многа фсякой врэднай еды кушала. (Я тоже много всякой ведной еды кушала.)

— Хм-м?

— Я была галодная, и паэтаму плиходилось кусать всякое, и часто балела. (Я была голодная, и поэтому приходилось кушать всякое, и часто болела.)

Иногда живот болел так сильно, что кружилась голова, и казалось, что она вот-вот умрет. Мышка выжила лишь по счастливой случайности.

— Но клысиный яд я не кушала.

— Крысиный яд?

— Да. Люди кладут его, стоб клысы кушали и умилали. (Да. Люди кладут его, чтобы крысы кушали и умирали.)

Герцог молчал.

— Паэтаму я знаю. С едой всегдя нада быть асталосным. (Поэтому я знаю. С едой всегда надо быть осторожным.)

Почему-то, произнося эти слова, Элоди почувствовала, как к горлу подступают слезы. Стараясь замаскировать ситуацию рассказом о реальных событиях, она случайно воскресила в памяти давно забытые воспоминания. Элоди вспомнила маленькую домовую мышку, которая заботилась о ней в детстве — еще до встречи с Сэрой.

Когда Элоди потеряла память и блуждала, не понимая, кто она и где находится, именно та мышка научила ее добывать еду, избегать людей и выживать. Но ирония судьбы заключалась в том, что сама мышка умерла, съев крысиный яд. Ей отведено всего два года и даже их не смогла до конца прожить…

Густые золотистые ресницы Элоди медленно опустились, потеряв всякую силу. Даже вернувшись назад во времени, она старалась не думать об этой мышке. Потому что знала — начнет винить себя, думать, что могла бы предотвратить ее смерть, если бы вернулась чуть раньше.

«Нет смысла думать об этом сейчас».

Элоди с усилием отбросила те воспоминания. Она просто не хотела снова видеть, как кто-то умирает, съев отравленную еду. Никогда больше. Даже если для кого-то это была всего лишь незначительная жизнь.

— Я не хачу, стоб вы такое кусали, Васа Светласть. (Я не хочу, чтобы вы такое кушали, Ваша Светлость.)

Герцог Айзен молча смотрел на нее сверху вниз. О чем он думает? Элоди было любопытно, но выражение лица старика, отточенное долгими годами, невозможно прочесть. Даже просто стоять рядом с ним тяжело и давило на нее, а уж молчание и вовсе казалось невыносимым.

Неужели он сейчас решил, что она опасный элемент? Неужели объяснение оказалось совершенно неубедительным? Может, он уже даже не хочет ничего спрашивать и слушать ее оправдания, потому и молчит?

«Что же мне теперь сказать…»