(Не могу прочесть. Какая-то вака*?)

Это ———, которую я впервые ———. Здесь каждый день похож на бурю и мне пришлось учиться ——— с самого начала. Меня одолевало волнение. Казалось, будто я иду сквозь плотный туман. Но теперь этот путь позади благодаря моей сестре ———, которая рассказывала о ———.

Моя сестра была прекрасна, благородна и похожа на дуновение ветра, летящего над бескрайним морем. Когда я ещё ———, ей пришлось пережить из-за меня ужасные неудобства. Но сейчас умею читать ваки и писать. Наверное, она очень удивилась бы, узнав, что я ———. Но то, как я читаю ваки, не идёт ни в какое сравнение с тем, как это получается у моего сына ———. Он так прекрасно исполняет песни о любви и ———! Но пора заканчивать, иначе меня будут ругать. Когда-нибудь я обязательно расскажу об этом.

На следующее утро паром прибыл в порт Симмодзи. Аяко добралась на автобусе до ближайшей станции и после нехитрого завтрака поехала в Того*, перескакивая с одной электрички на другую. Встреча с женихом Окадзавой была назначена только на вечер, и она собиралась потратить свободное время на осмотр достопримечательностей.

— Ну, раз уж я здесь, надо бы зайти.

Когда Аяко вышла из автобуса, на который села после поездов, перед ней высились каменные тории. Рядом стоял большой камень, на котором была выбита надпись: “Храм Мунаката ранга великий кампэй”. За время поездки в автобусе Аяко уже успела выяснить, что слово “кампэй” означает, что этот храм принимал специальные подношения тканью от императорского двора. Впрочем, все подобные категории упразднили после войны, а сам храм переименовали в великий храм Мунаката. Но несмотря ни на что это место оставалось одним из самых почитаемых синтоистских святилищ страны. Иногда его даже ставили на один уровень с храмом Исэ.

От торий к парадным воротам вела безупречная каменная дорога. По пути она становилась горбатым мостом через декоративный пруд, в котором лениво плавали красивые карпы. Вокруг росли деревья, специально подобранные так, чтобы цвести в разное время года. Была даже аллея для висячих вистерий*, поэтому храм больше напоминал японский сад. Аяко шла мимо ванны для омовения рук, словно выдолбленной в огромном камне, и вдруг заметила, что в её сумке трепещет смартфон.

— Привет! Как там Фукуока?

Звонил директор музея. У него вообще была привычка начинать разговор, не дожидаясь даже “алло”.

— Мой паром прибыл в порт всего три часа назад.

Шёл двенадцатый час дня. Аяко увидела, как под ториями прошла экскурсионная группа во главе с гидом, и отошла в сторону, чтобы не мешать.

— У вас что-то случилось? — спросила Аяко.

Она полагала, что рассказала сменщице всё, что нужно. Она не раз отпрашивалась в такие поездки, поэтому у сменщицы уже был опыт работы, но главное — Аяко оставила ей свой номер телефона для связи по любым вопросам.

— Нет, у нас всё тихо-мирно. Я звоню, потому что забыл вчера кое-что сказать, — беззаботно ответил Маэдзима.

Аяко медленно выдохнула. Когда в музее становилось тихо-мирно, директора одолевала скука. Настолько, что он начинал ей названивать.

— Будешь покупать мне в Фукуоке сувенир — не бери икру минтая, прошу. Врач сказал, у меня в моче слишком много кислоты.

Аяко не знала, что на это отвечать. Её лицо застыло, как у фарфоровой куклы. С какой стати ей с утра звонит директор и рассказывает про свою мочу?

— Тогда что хотите?

— Что-нибудь яркое.

— Вы не против, если я привезу “хакатскую бабу”*? — предложила Аяко одно из знаменитых местных угощений.

В голове мелькнули опасения за уровень сахара в крови директора, но она решила закрыть на это глаза. Если подстраиваться под все возможные болячки пожилого человека, никогда не выберешь ему подарок.

— Кстати, насчёт перевода того текста…

Туристы дошли до ванны для омовений. Плеск воды и голоса очень мешали, так что Аяко вернулась к парадным воротам, на створах которых ослепительно блестели украшения в виде золотистых хризантем.

— Я пока прочитала только первые записи, в них что-то очень много прочерков.

— А-а, ты об этом, — Маэдзима понял, что Аяко сменила тему. — Что поделать, свиток хранился не в лучших условиях. Да и вообще это не свиток, а полотно из разных бумаг. Иногда из хороших листов, а иногда не очень. Качество прыгает от лоскута к лоскуту.

Изучение материала часто помогает понять, к какой эпохе относится документ. Но Маэдзима не был материаловедом, поэтому заказывал такой анализ у сторонних организаций.

— Может, разное качество бумаги связано как раз с древностью документа? Кажется, производство бумаги в Японии началось в середине седьмого века?

Аяко попыталась вспомнить хронологию событий. Их музей располагался в Касихаре, совсем рядом с тем местом, где когда-то находилась Асука-кё — древняя столица Японии. В то время писали в основном на дощечках, и археологи часто находят в этих краях останки деревянных записок и табличек. Технологию производства бумаги в шестьсот десятом году привёз из Кокурё* один монах, но поначалу этим драгоценным материалом пользовались только для государственных нужд — например, на нём велись реестры.

— Но если это документ тех времён, то он должен принадлежать важному человеку, потому что кто ещё мог тратить бумагу на личные записи?

Если ей не изменяла память, производство бумаги развивалось только за счёт необходимости переписывать буддийские сутры. Впрочем, она узнала об этом как раз от Маэдзимы.

— Наверное. Но это всё гипотезы, — в телефоне раздался усталый вздох. — На самом деле я и сам уже увлёкся, поэтому снова связался со знакомым, от которого получил документ. Он сказал, что свиток издревле хранился в семье, а том молитвенной книги принца Нагаи достался одному из его предков во время неразберихи Сэнгоку. С тех пор книга и свиток никогда не расставались.

— Но зачем их хранили вместе? — задала Аяко очевидный вопрос.

Откуда могла взяться семейная традиция никогда не разлучать книгу и свиток?

— Все, кто знали ответ на этот вопрос, давно умерли. Но вот тебе интересный факт: тот человек, который добыл молитвенную книгу, считал себя потомком принца Нагаи.

Аяко застыла в изумлении, не сразу придумав, что на это сказать. Ей представилось, как Маэдзима ухмыляется у себя в кабинете.

— Подождите… Разве у принца Нагаи остались живые потомки?

После секундного смятения к Аяко вернулся рассудок. Маэдзима вряд ли просто так уопминал, что тот человек лишь “считал себя” потомком.

— Правильно мыслишь. Чтобы не ходить вокруг да около — нет, если верить карте, то никаких родных детей у него не было, одни приёмные. Но на древних схемах часто не указывали дочерей. Из-за этого в Японии всегда хватало чудиков, которые считали себя потоками Нагаи. Поэтому не стоит верить тому предку на слово, но… — Маэдзима прервался и вздохнул. — Поскольку свиток столько лет хранили рядом с молитвенной книгой, мне хочется верить, что он имеет отношение к принцу Нагае.

Маэдзима вдруг заговорил совсем не как учёный. Аяко едва не выронила телефон.

— Вы ведь сомневались даже в том, подлинные ли это вещи!

— Я говорю тебе о моих мечтах. Никаких сомнений это не отменяет.

На самом деле Маэдзима всей душой любил неожиданные исторические находки и с трудом скрывал своё возбуждение. Если свиток действительно окажется дневником Нагаи или близкого ему человека, то директор напишет об этом во все газеты.

— Мечты — это, конечно, хорошо… — протянула Аяко.

Принц Нагая родился во второй половине седьмого века. Будучи внуком образованного императора Тэмму, он наверняка умел пользоваться бумагой. Но с другой стороны кто угодно мог создать подделку и выдавать её за драгоценный артефакт. В мире всегда хватало людей, которые готовы обманывать других в корыстных целях.

— Ну, надо сначала доперевести, а потом делать выводы, — сказал директор.

Кто-то на фоне позвал его по имени. Ответив, Маэдзима вновь напомнил Аяко купить подарок и отключился. Женщина уставилась на экран смартфона, чувствуя себя ненадолго выпавшей из реальности. Придя в себя, она вздохнула и снова пошла к ванне для омовений, возле которой уже никого не было.

Аяко дождалась, пока туристы уйдут, посетила молельный павильон, а затем пошла по узкой тропинке к сокровищнице, притаившейся за главным зданием. Её всегда влекло к собраниям храмовых артефактов — наверное, сказывалась работа в музее. А уж сокровищница этого храма славилась тем, что в ней выставлялись некоторые из восьмидесяти тысяч предметов, вывезенных археологами с Окиносимы. Естественно, Аяко не могла пройти мимо такого места. Тем более, что когда она сказала Окадзаве, что заедет по пути в Мунакату, тот тоже сразу посоветовал посетить сокровищницу.

— О?

Заплатив за вход, Аяко вдруг заметила юношу, который увлечённо изучал таблицу с датами на стене.

— Это же…

Да, это был юноша с парома. Аяко мигом узнала его по одежде.

Юноша повернулся к ней, словно почувствовав взгляд затылком, и ойкнул. Похоже, он тоже её запомнил.

— Добрый день, — поприветствовала Аяко юношу, подходя к нему.

Она не ожидала увидеть его здесь.

— Ещё раз спасибо за вашу вчерашнюю помощь, — юноша приветливо улыбнулся и кивнул.

Он не отличался высоким ростом, но широкие плечи выдавали спортсмена — возможно, бывшего. Странно было видеть такого человека в сокровищнице. Ладно бы он просто посетил храм в составе туристической группы, но прийти самостоятельно на такую выставку мог только тот, кто глубоко интересуется темой.

— Как удивительно, что мы снова встретились. Путешествуешь? — спросила Аяко просто чтобы завести разговор, однако юноша почему-то не сразу нашёлся с ответом.

— Путешествую? Наверное, скорее да, чем нет… Но не по своей воле… — пробормотал он, глядя куда-то под ноги. Аяко тоже опустила взгляд, но не увидела ничего необычного. — Я приехал сюда кое-что выяснить. Хобби у меня такое, — юноша поднял голову и неуверенно улыбнулся. — А вы турист?

Аяко задумалась, что ей ответить. Нужно ли рассказывать незнакомому парню, что она едет организовывать собственную свадьбу?

— Можно и так сказать. Но этим местом интересуюсь из-за работы.

— Работы? Вы работаете в храме? — недоумённо спросил юноша.

— Нет, в музее. Но я офисный работник, не куратор. Поэтому пришла просто из любопытства, — ответила Аяко, пожимая плечами, затем посмотрела на таблицу, которой интересовался парень.

Она рассказывала об истории одного клана Мунакаты, который издревле поклонялся трём богиням Мунаката-сандзёсин. Аяко могла рассказать о важных гробницах и развалинах рядом с Нарой, но о Мунакате знала лишь то, что написано в учебниках. Будь с ней Окадзава, он бы наверняка подробно объяснил юноше всё, что его интересует.

— О… Человек вашей профессии, наверное, знает ответ. Можно я задам вопрос? — юноша вновь выпрямился. Его взгляд стал немного серьёзнее.

— Я всего лишь офисный работник…

— Ничего страшного. Просто скажите, если знаете.

Аяко моргнула, не ожидав такой напористости. Что могло его так волновать?

— Вы когда-нибудь слышали о жрицах богинь Мунаката-сандзёсин?

— Жрицах? — переспросила Аяко, сбитая с толку вопросом. — Нет… Никогда не слышала… Конечно, с учётом Химико я бы этому не удивилась, но…

Она знала, что на Окиносиму не пускают женщин, но понятия не имела, когда именно появился этот запрет. Если у богинь были жрицы, разрешали ли им высаживаться на остров? Или они проводили ритуалы в других местах?

— Вот так всегда. Кого ни спрашиваю — никто не знает. Да и записей никаких нет, — юноша вяло улыбнулся и почесал затылок. — Поэтому я пришёл сюда в поисках следов.

— Это и есть то, что ты пытаешься выяснить?

— А, да, вроде того.

Аяко посмотрела на юношу с любопытством. Он говорил так, будто на самом деле не сомневался, что жрицы действительно существовали. Его безоговорочной вере не мешало даже отсутствие каких-либо свидетельств.

— Извините за дурацкий вопрос. Ну, мне пора.

Юноша поклонился и пошёл к выходу.

— А, пос…

Аяко попыталась остановить его, но передумала. Откуда юноша мог узнать о существовании жриц? В чём смысл его поисков? Ей хотелось задать ему несколько вопросов, а затем предложить познакомить с будущим мужем, который наверняка разбирается в этих вещах. Но потом она засомневалась — стоит ли так близко общаться с человеком, которого она знала лишь по парому? Она ведь понятия не имела, кто он такой.

— Но вроде человек он хороший… — пробормотала под нос Аяко, провожая взглядом парня с сумкой на плече.