Вечер в Лань-Хонсе ознаменовался топотом покидающих тренировочное поле ног, хоть некоторые из них передвигались крайне медленно. Лишь одна из компаний закрылась в просторной комнате, то и дело наполняя её хохотом.

— Взгляните на меня, я надутый коротышка! Убью каждого демона! — Шень Хонг, исполняющий глупый танец в центре комнаты, то и дело надувал щеки, веселя окружающих соучеников. Моли Бинг, разместив себя у окна, вышла с удобной позы, ткнув в его сторону острием клинка, заточкой которого она занималась последнее время.

— Бай Мяньянь, а ну прекрати, ты обижаешь Шень Хонга.

— Какие обиды? Я всего лишь перегрызу этому полоумному глотку! — Шень Хонг, уверенный в подлинности своей крови и плоти, рванул к своему двойнику, но был подхвачен смеющимся Фудонгом.

— Твоё мастерство впечатляет; овладел техникой своего рода в совершенстве?

— Не сказал бы, — Маньянь прекратил дурачиться, падая в удобную позу на кровать к парням, лениво отбивая от себя руки тянущегося к его горлу Шень Хонга.

— Иногда цвет волос не тот, или с голосом проблемы, даже сейчас, — Бай Маньянь проводит рукой по черным волосам, вытаскивая из кудрявой гривы алые пряди волос. — Бывают ошибки. Хотя заклинание было идеальным, может, я ещё слаб.

— Превратись в другого! — до этого активный Шень Хонг успокоился, отчего-то покраснев ушами, но сел рядом, взглядом требуя от адепта выполнения своего требования.

— Не хочу, Шуё Фудонг меня побьёт, а Моли Бинг… — юноша оторвал голову от подушки, направив взгляд на всё ещё расслабленную девушку у окна, практически сразу обращая внимания на её руки и не решаясь поднять глаз.

— Она девушка. Это будет грубо.

Глаза Шень Хонга вдруг загорелись новой идеей, и тот вцепился пальцами в униформу Мяньяня, чтобы тот наклонился. Не сдерживая приглушенного смеха, мальчишка нашептал адепту всего несколько слов, после чего тот озадаченно призадумался, хоть на лице и можно было прочесть юношеское озорство.

***

Лань Чанши в тот вечер был призван стоять на страже не в качестве очередного наказания, но оттого, что в прошлый раз ему удалось через эту самую стражу пройти. Шень Ксянь внезапно оказался против этого, но адептам удалось уговорить поставить вместо пары-тройки учеников одного лишь Чанши. Причем, количество адептов на страже в разных частях школы уменьшалось с каждым часом — слишком внушительной казалась фигура адепта Лань-Лу, вставшего против врат Лань-Хонсе, подобно нерушимой горе, которой страшен лишь ветер. Но Лань Чанши умел читать даже его. Учитель научил считать шаги по принесенному ветром звуку и вибрации, сколько их, бег или трусца. В этот раз он ощутил легкую поступь совсем не спешащего человека, должно быть, мужчина, по расстоянию шага, что он совершал.

Лань Чанши вынул клинок Фасинь, готовый встретить гуляющего в запрещенное время адепта, но вместо этого оцепенел в удивлении. Освещенная лунным светом фигура казалась на удивление изящной, хоть силуэт униформы Лань-Хонсе придавал ей точеной сдержанности. Даже в полутьме, однако, можно было разглядеть черты лица позднего гостя и тонкие пальцы, что, словно пробежавшись по струнам, поправили прядь золотых волос, позволяя Чанши узнать незнакомца. В тот момент он и замер, встретившись взглядом с голубыми глазами Хао Фасиня, что налились лазурью, отражая усыпанное звездами небо. Воин машинально вернул меч в ножны, когда молодой бог едва ли приподнял уголок губ в приветствии и даже не замедлил шаг, проходя мимо Чанши.

— Хао Фасинь, — адепт посмел сдвинуться с места, когда с его губ едва слышно сорвалось имя его бога. Он позвал его с трепетом, словно молился пред священным алтарем. Адепт школы горных вод хотел было протянуть руку, но зажатый в пальцах меч оказался бы направлен на золотого бога. Мимолётное движение не ускользнуло от взгляда бога, что уловил его уголком глаза, и Фасинь медленно повернул голову, рука его проделала плавное движение по дуге и замерла, словно во время церемониального танца внезапно оборвалась музыка.

— Слышите ли вы тоскливый перезвон цикад? Кажется, эта лунная ночь благосклонна к беседе.

— К беседе с кем? — Хао Фасинь закатил глаза, собственно, ожидая такой ответ, но раздражаясь не менее сильно.

— С адептом горных вод, хранящим сон всего Лань-Хонсе, — Лань Чанши смотрел прямо и неотрывно, сохраняя каждый мускул лица в спокойствии.

— Хорошо, — только и произнес ученик Лань-Лу, после этого оставляя их разговор в полном безмолвии. Хао Фасинь замер на месте, не собираясь быть тем, кто эту тишину прервёт. Вдруг мысли в его голове исчезли, а тело дергалось от судорог. Хао Фасинь бегал глазами, стараясь натянуть на лицо улыбку, но тревожность от прямого и донельзя холодного взгляда Лань Чанши взяла вверх.

— Ну, я пошел, — золотой бог рванул было вперед, но лбом врезался в каменную грудь перегородившего дорогу заклинателя. Хао Фасинь нахмурился, пихнув Лань Чанши в солнечное сплетение. — Идиот, ты навредишь богу… — золотой Фасинь вылетает из ножен, а лезвие меча оказалось у горла пойманного мальчишки.

— Яви свой облик, демон-перевертыш, — молодой бог побледнел, став белее самой луны, однако не потерял лицо, замечая три пары глаз, что показались по ту сторону ворот. Его молчаливые до этого наблюдатели успевали переглядываться между собой и одновременно перешептываться, мимолетно бросая взгляд на своего товарища.

— Ребята, спасите! Я не хочу погибнуть от рук лягушки Лань-Лу! Это было плохая идея, Шень Хонг! — казалось, что на мгновение бог сорвал свой голос, крича так сильно, что Лань Чанши пришлось отнять от его горла меч, рискуя порезать.

По мере того, как мягкие божественные черты возвращались к нахмуренному выражению лица Бай Мяньяня, что украдкой смотрел на Шень Хонга, его товарищи осторожно подступали к Чанши, когда тот уже сверлил их осуждающим взглядом. Не столько расправа или донос Шень Ксяню беспокоили нарушителей, сколько последовавшая за этим воспитательная беседа, затянувшаяся до поры, когда даже первые птицы не пожелали запеть, заслушавшись монотонностью речи ученика.

— Гэгэ, на мгновение, но нам удалось тебя обмануть, признай! — Шень Хонг торопливо бежал за успевшим сдать смену Лань Чанши, не обращая внимания на сонно плетущихся за ними друзей.

— Не удалось.

— Не ври, — продолжал подначивать его мальчишка.

— Что же меня выдало? — поинтересовался Бай Мяньянь, отчего-то поникнув, жалея о своем проступке.

Лань Чанши нахмурился, погружаясь в свои мысли, через минуту тихо ответив:

— Длина ваших ресниц была разной.

Вся компания на миг стихла, и двор погрузился в неловкую, в особенности для Чанши, тишину. Первым залился смехом Фудонг и даже нашел в себе смелость товарищески похлопать его по плечу.

— Надо же, даже Чанши умеет шутить.

— Имейте больше уважения к богу, спустившегося в вашу школу, — непривычно для самого себя рявкнул Чанши, отчего Фудонг покраснел от гнева, но его тираду прервала Моли Бинг.

— Он прав, за подобное оскорбление бога-покровителя нас всех должны казнить.

— Значит, я буду оскорблять его школу, ведь она настолько жалкая, что ни один бог не обратил внимания.

— У нас есть Хей Тинь, — пожал плечами Лань Чанши.

— Он не… — Шень Хонг не набрался смелости закончить, но после воссиял вновь. — Господин Хей Тинь основатель, но не покровитель.

— Чем это отличается? — непонимающе переспросил адепт горных вод, вызывая еще одну волну возмущения.

— Гм, — начала Моли Бинг, — подобная неосведомленность… — она не пожелала заканчивать предложение, и только набралась терпения. — Под Небесами существует множество заклинательских школ, многие из них защищают лишь свое поселение, а другие скитаются по миру в поисках бессмертия. Но лишь шесть из них были благословлены богами, чтобы править наряду с императором и защищать простых людей от демонов.

— Существует легенда, — вмешался Бай Мяньянь, — согласно которой божество Куньцуэ Яньцин заключил сделку с человеком, чтобы дать ему власть над четырьмя ветрами, когда те застряли среди океана.

Моли Бинг кивнула.

— Школа ветра Лю Оу считается самой древней. Настолько, что даже ее ученики и не помнят, что первый адепт отдал взамен.

— А спустя много сотен лет была основана школа Лань-Хонсе! — тут же вмешался Шень Хонг и практически подхватил Чанши, чтобы продемонстрировать местную достопримечательность.

— Основатель Лань-Хонсе, благословленный богами, — с восхищением в голосе произносил Шень Хонг. — Его подвиги неисчислимы! Будучи верным Небесам и людям, он очищал мир от демонов до последнего своего вздоха.

— После очередной схватки со скверной он лишился золотого ядра и тогда, на поле битвы, вонзил меч в землю и обратился к людям, взывая последовать за ним в огонь вечных сражений.

— Тогда и появились неписанные правила Лань-Хонсе, — вдумчиво добавил Мяньянь. — Он объявил свои условия для будущих учеников. По легендам, речь основателя была подобна всепоглощающему огню, что охватывала каждого, кто ее услышит.

— И теперь на месте, где он вонзил меч, находится тренировочное поле! — вмешался Шень Хонг с энтузиазмом. — Благословленное самим основателем для вечной битвы.

— А как зовут-то этого основателя? — все растерянно переглянулись.

— Ну… — начала было Моли Бинг.

— В свитках… — пробормотал Мяньянь.

— Да никто и не знает, — почесал затылок Шень Хонг. — Не было нужды записывать, когда слава об основателе прокатилась по всему миру. Как его только не называли, уже и не разобрать, как было на самом деле.

— Да и какая разница, как зовут, — пожал плечами обычно придирчивый Фудонг, — главное, что ни одна школа так не верна своим целям, как Лань Хонсе. А цель ее — истребление всех демонов в Поднебесной.

***

— Это как-то… — Лань Чанши промычал, стараясь подобрать достойное ученику Лань-Лу слово, чтобы описать увиденную им статую. Он еще раз внимательно прочитал высеченные иероглифы и вновь перевел взгляд на каменные фигуры.

— В чем твоя проблема, Чанши? — возмутился Шуе Фудонг и требовательно скрестил руки на груди. Шень Хонг все также гордо стоял перед изваянием и с горящими глазами припоминал о подвигах безымянного основателя.

— Как бы вам сказать, — Чанши усмехнулся, — на этой статуе запечатлено соитие двух мужчин.

Толпа учеников взорвалась возмущенным вздохом, а после среди адептов загорелось оживленное обсуждение. Громче всех воскликнул Шень Хонг, но в затаившихся сомнениях осторожно глянул на статую вновь, и уши его покрылись пунцовой краской. На поверженном демоне, пронзенным мечом заклинателя, с воинственно горящим взглядом восседал первый глава Лань-Хонсе.

— Д… да… да как ты смеешь! — Фудонг с неприкрытой яростью сжал кулаки до белых костяшек.

Чанши, как ни в чем не бывало, добавил:

— Человека и демона, если быть точным.

Тут-то Фудонг сорвался, словно пес с цепи, и даже вступил бы в опрометчивый бой, если бы Моли Бинг и Бай Мяньянь не подхватили его под обе руки, удерживая под возмущенные возгласы о том, что тот порочит честь школы.

— Тут… как посмотреть, — запинаясь, начал Шень Хонг. — С другого ракурса. Демоны и вовсе не делятся на дев и мужей, так что… — он совсем растерялся в своих догадках и, едва стал раздумывать над этим, смахнул и тень присутствия мысли, оживленно воскликнул в поддержку Фудонга. — Героическая победа заклинателя над демоном! Голыми руками уничтожал само зло! — вновь загорелся гордостью Шень Хонг, и голос его потерялся в поддерживающей толпе.

— Думаю, — совсем неслышно подметил Мяньянь, хоть его то и дело перебивал брыкающийся Фудонг, — был бы союз между человеком и демоном, нам бы вовсе не пришлось сражаться.

Ему тут же прилетел подзатыльник от близстоящего товарища то ли намеренно, то ли все адепты так активно передавали друг другу любимые легенды об основателе школы.

— А как же бог-покровитель? — спросил адепт горных вод, перекликая шум.

— Это Хао Фасинь. Золотой бог, приносящий удачу, — надо это перефразировать, чтобы было поживее…

— Но ведь школа была основана более тысячи лет назад, — нахмурился Лань Чанши, и Фудонг вновь закатил глаза.

— Шень Гуанцзинь спустился к людям, чтобы благословить нашу школу вновь. Он явился в первые годы правления императора Шень Лона после объединения царств, — в речи Фудонга не было и капли сомнения, только отточенная до совершенства речь, словно сошедшая из уст наставников. — Нашу страну ожидает эпоха процветания, как никогда ранее.

— В песнях упоминается, что боги ступают на землю с определенной целью. Но лишь им ведомо, с какой именно, — мечтательно, почти нараспев дополнил Мяньянь.

— Говорят, что школа металла, Хуэй Санцзуу, была основана богом войны, но теперь ей покровительствует богиня литературы, что пишет черным пером историю мира смертных. Вот уже несколько столетий заклинательницы школы куют снаряжение, но ни разу не использовали его, чтобы пойти войной.

— Твой меч, — Моли Бинг указала на Фасинь, что покоился в ножнах, — был изготовлен под руководством главы Хуэй Саньцзуу. Не так часто она лично принимает участие в изготовлении оружия. Но глава Хей Тинь получил его лично в руки.

— А вот несколько сотен лет назад школу земли благословил бог плодородия Иньвей Цзюньгрязный владыка. Едва он вознесся, тотчас стал покровителем для адептов Хуангуй.

— Пренеприятнейшие ребята, — пробурчал Шень Хонг.

— Ни одно задание не обходится без их присутствия. После ночной охоты к утру школа меняет свое положение, и адепты прибывают для восстановления повреждений, — даже Моли Бинг с удрученным видом вспоминала о вечерах, проведенных за отчетами убытков.

— Школа дерева, Шу Ше, благословлена богиней красоты, что дарит адептам вечную жизнь, — голос Мяньяня потеплел и больше не мог оставаться равнодушным. — Легенды говорят, что Дю Маохуа ядовитый цветок спускалась в мир людей лишь раз, к своему возлюбленному. И этот возлюбленный до сих пор жив и теплится увидеть свою богиню ещё раз. Это нынешний глава школы, говорят, что ещё совсем немного — и он вознесется до небожителя, чтобы всегда быть вместе с Дю Маохуа.

— Вот только после покушения на императора школу Шу Ше оттеснили к самой границе миров, — напомнила Моли Бинг. — Их репутация запятнана на много сотен лет вперед, и даже вечная жизнь не спасет от соседства с демонами.

— Вы назвали пять школ, — подметил Лань Чанши после долгого и вдумчивого молчания.

— Если бы их было пять, — Фудонг получил несколько осуждающих взглядов, — да только развелось заклинателей, что отступили с божественного пути.

— Не стоит говорить о них, — Моли Бинг тяжело вздохнула. — Не стоит ждать ничего хорошего от тех, кто нарушает порядки этого мира.

— Десяток лет назад, — осторожно начал Мяньянь, — внезапно вдали от всей цивилизации сформировалась школа темных искусств. Никто не знает, сколько в ней адептов, но наставников для них вдвое больше.

— А их покровитель… — вмешался Шень Хонг, затаив дыхание, но Фудонг осуждающе скрестил руки.

— Это сказки, которыми только детей пугать.

— Но все же, — вернул себе слово Мяньянь, — они называют своим благодетелем демона семи кровавых озер. Он научил их возвращать мертвых к жизни.

Лань Чанши словил себя на мысли, что за все года обучения в Лань-Лу он был не самым идеальным учеником, пропуская мимо ушей лекции своего учителя о богах-покровителях. Однако единственная речь, о которой он помнит дословно, это история жизни Хао Фасиня.

Где бы ни находился юный воин Лань Чанши, ему было не скрыться от милостивого взгляда светлых глаз. Он находил его образ на главной площади, на торговых улицах, в образе портретов, искусно созданных мастерами своего дела. Он замечал его между строк поэм и в смелом росчерке кисти на желтоватом пергаменте.

— Покупайте статуэтки достопочтенного Хао Фасиня! Подвески, защитные амулеты, картины, и… — торговец смолк, когда пристальный взгляд воина оказался прикован к каменной статуэтке, какую можно поставить на домашний алтарь. Казалось, мастера каждый раз упускают одну деталь, будто не замечают чего-то в милом глазу образе молодого бога. Лань Чанши изучает каждую из десятка копий его бога, но после разворачивается, ступая вверх по каменистой улице. Он знал, что там встретится с образом юного бога, у ног которого всегда были рассыпаны цветы. Каменный Фасинь смотрел в сторону своего храма, устремляя взгляд к далекому домику на холме. Многочисленные ткани, застывшие в камне, будто бы развевались на ветру, а руки… Руки всегда были опущены, раскрыты ладонями к людям. Его каждый раз изображали таким. Доверчивым, раскрытым, будто молодому богу нечего было скрывать. Каждый раз его высекали таким близким к людям, будто бы дразнили. Будто они не знают своего золотого бога, что словно пташка упорхнет, лишь только протянешь к ней руку. Будто они не знают своего неприкосновенного бога, будто не смеются над глупцами, утверждающими, что юный Фасинь коснулся их. И оттого ли, что молодой Фасинь был так близок к людям, кончики его пальцев сверкали отполированным камнем под лучами солнца. Он ступал к другой статуе — той, что ближе к окраине города. На этот раз из драгоценного нефрита — светлого, словно кожа юного Фасиня, отливающего небесно-голубым светом его глаз. Он улыбался уголками губ, открыто, светло. Будто скульпторы и правда в жизни не видели своего Фасиня — лёгкого, словно перышко. Он упорхал от единственного дуновения ветра, отступал, пряча улыбку за узорчатым веером, и улыбался лишь уголками глаз, пряча небесную радужку за светлыми ресницами. Он вновь протягивал руки, будто обращая взгляд к юному Чанши. Его тонкие изящные пальцы были так близко: можно коснуться рукой, повести вниз, где холодная кожа скрывается в складках тканей. Его сияющее улыбкой лицо находилось на уровне его глаз, совсем близко, чтобы протянуть пальцы, коснуться кончиками белой щеки, податься вперед и прильнуть наконец губами к ледяному камню, к холодным безжизненным губам, на которых была высечена каждая полосочка, каждая линия в точности соответствовала персиковым устам Фасиня. Лань делает шаг вперед, смело протягивая руку. Дыхание замирает, когда он смотрит в широко раскрытые, мирные и доверчивые глаза его бога. Однако через мгновение одумывается, отступая, и кладет руку на эфес меча. Интересно, сколько людей позволяли себе такую дерзость.

Он ступает к главной статуе молодого бога — той, что перед храмом возвышается на холме, отливая чистейшим золотом. В солнечный день она залита светом, совсем скрывая очертания статуи за светлым блеском. И вновь изящные пальцы статуи были обращены к простым людям, что не заслуживают такой милостивости со стороны Фасиня. Совсем не похож на его бога.

Он неприступный, неприкосновенный, бесконечно отстраненный от него. Он является ему во снах, но даже там он не может позволить себе такую смелость. Он помнит прикосновение тонких светлых пальцев, ведущих по его шее, его счастье и проклятие, потому как вселяет несбыточные надежды в наивную юношескую душу Чанши. Единственное прикосновение, что полностью разрушило жизнь молодого воина.

Все эти статуи что-то упускают. Все эти скульпторы — слепцы, пусть даже губы мальчика в точности повторяют лепестки цветов вишни, пусть даже взгляд его чище неба.