Необъятные полы, ведущие куда-то в бесконечную ночную даль, переливались в неиссякаемом сумеречном лунном свете. Всё здесь пропиталось меланхолией, само пространство полнилось ею, на величественных колоннах зала, на темнейших отсечённых ветвях какого-то мистического древа, мрачными огнями дрожали печальные синие языки густого и вязкого пламени. Все эти столбы являлись опорой для небосвода, полнящегося яркими искрящимися звёздами.

Чёрный престол, словно каким-нибудь шёлком, укрывали белоснежные волосы удивительно прекрасного юноши.

Тихого, молчаливого, спокойного и одинокого. Он был неподвижен, прикрыв глаза, будто бы и вовсе мёртв — совсем не шевелился и даже не дышал. Бог Луны Цукиёми созерцал, но не глазами, осязал, но не телом. Его всевидящее око наблюдало за тысячами, мириадами и миллионами миров одновременно, он был везде. А сосредоточием всей его мощи являлось именно это место, безграничная и неописуемая человеческими идеями и мыслями зона, где не существует других законов и правил, кроме воли его. Время? Пространство? Материя, метрика, гравитация или любые формы и варианты логики? Нет, именно Цукиёми-но-Микото определял, что и как здесь будет.

Особенно пристально сейчас он наблюдал за одним конкретным человеком, единственным сокровищем, которое он смог уберечь из-за чистой случайности. Даже на уровне богов существовал такой элемент, как обыкновенный случай. Взрослый мужчина, будучи прежде кровожадным демоном, начал новую жизнь. С чистого листа. Цукиёми помиловал его и сделал даже больше просто потому, что ему показалось, что следует поступить именно так. Пускай это и был маленький шаг, но он всё равно был сделан наперекор воле нелюбимой старшей сестры. Своеобразная победа, незначительная, но любая дорога начинается именно с первого шага и не важно то, насколько большим он оказался.

Цугикуни Мичикацу был и оставался до сих пор интересным для бога Луны человеком. Пожалуй, его можно было назвать любимчиком Цукиёми, ещё никогда он не уделял одному смертному столько собственного внимания. Этот бог привык зацикливаться на себе и своих неудачах, он отстранился от всех внешних неприятностей, топя себя в мыслях о том, как же ему не повезло. Не повезло, что его старшая сестра такая жестокая и амбициозная. Не повезло, что к своему младшему брату она не испытывала хоть какой-нибудь симпатии. Не повезло в том, что и сам он не мог сравниться с ней. Пускай в силе он ей и не уступал, но всегда мерк на её фоне. Он оставался ничем, и вся его слава основывалась лишь на факте того, что он всё же являлся братом самой Аматерасу.

Богиня Солнца сияла так, что одна лишь её улыбка заставляла слепнуть всех, кто на неё посмотрит, а бог Луны был вынужден лишь отражать излучаемый ей свет. Ему это надоело.

Цугикуни Мичикацу был великолепной аллегорией на него самого. Даже будучи завистливым человеком и мерзким демоном, он был много более достоен, чем Цукиёми. Демон — маленькое и жалкое существо, стремящееся лишь к разрушению, оно прежде всего основано на горечи слабого духом бога. Но Кокушибо смог стать чем-то большим, нежели демоном. Он отбросил жалкие обиды и зависть, обратившись кем-то существенным. Теперь он мог дотянуться до Солнца, коснуться его и даже обогнать.

Беловласый Цукиёми желал достичь похожего. Набраться решимости восстать против тирании сестры, стать независимым от её недобрых и эгоистичных помыслов. Солнечный свет бескомпромиссно топил в себе всё, что вставало на его пути или хотя бы было где-то рядом, он же с этим мириться больше не собирался. С него хватит.

— Вот и ты… — В открывшихся глазах божества мелькнула холодная и сконцентрированная злоба, когда свой взгляд он нацелил на одну конкретную звезду.

Та, небольшая относительно других, воссияла много ярче бесчисленного множества других.

Холодный и одинокий мир будто бы поплыл в мареве жаркого летнего дня, Солнце, находящееся от владений Цукиёми-но-Микото бесконечно далеко, начало увеличиваться, приближаясь с неизмеримой скоростью. Нет, скорость для этого объекта, если к нему можно было применить такое понятие, значения не имела. Абсурдная, но совсем не забавная сцена. Не обращая более на ужасающие виды и толики внимания, мужчина посмотрел вниз перед собой.

Там, нежно улыбаясь, в свободных и закрытых одновременно одеяниях стояла женщина. Прекраснейшая из прекрасных, ярчайшая из ярких, величайшая из великих. Серебрящийся прежде пол под её дамскими сандалиями обуглился в тот же миг, как только она ступила на него. Когда она раскрыла свои безбрежные очи, то вокруг разлилось белое золото. Элегантное, замечательное, устрашающе опасное и выжигающее себя в чужой памяти намертво.

— Не вижу на твоём лике хладном счастья, братец мой. — В добродушном и светлом тоне красивейшей девы показалось недоумение. — Кажи же уважение старшей сестре и сойди с престола своего.

— Нет. — Сложившейся торжественной обстановкой, казалось, Цукиёми впечатлён не был ни в коей мере.

— … — Милая и приятная улыбка ни на миг не сошла с идеального лица Аматерасу. — Вижу. Твоя обида затмила тебе рассудок, как это печально… Однако я нахожусь здесь как раз потому, что это чёрное чувство позволило тебе обмануть меня, мой милый Цукиёми.

— … — Пытавшийся сохранить холодную маску бог Луны вздрогнул и нахмурился.

— Мы заключали договор, надеюсь, что ты это помнишь. — Обугленный пол под женскими сандалиями начал краснеть, плавиться и крошиться одновременно. — Но ты не стал соблюдать его букву. Почему так, мой милый Цукиёми? Почему ты не отдал мне всё, чем дорожил?

— Отдал. — Недовольно и коротко ответил беловласый юноша, от его кистей и ступней растёкся лёгкий и едва осязаемый, будто наилучший шёлк, лунный свет, температура в помещении пошла на спад. — Эту же ценность я разглядел лишь после.

— Ясно. — Светлый и яркий девичий глас преисполнился печалью. — Значит, не стал блюсти ты лишь дух нашей сделки. Это всё равно огорчает меня, младший брат.

— Что нужно тебе, сестра? Почему ты позволила себе ворваться сюда? Это место неприкасаемо, и даже ты не имеешь права приходить сюда тогда, когда тебе вздумается. — Юное и красивое лицо мальчишки исказилось страшной ненавистью. — Ответь же, почему ты себя ведёшь так даже несмотря на то, что имеешь всё? Все остальные боги нашего пантеона у твоих ног, смертные в твою честь строят бесчисленные храмы в своих мирах, никто не претендует на твоё место и даже сокровищ теперь у тебя больше всех. Так почему? Чего тебе не хватает? Ответь мне!

Он вскочил, по его челюсти забегали желваки, а руки сжались в кулаки. Выплеснутая одним мгновением яростная аура задавила все те крохи сил, которые Аматерасу выпустила наружу, без каких-либо шансов. Однако девушка не прекращала нежно улыбаться до сих пор, и именно это злило Цукиёми больше всего в ней. Это лицемерие.

— Надо же, первый раз вижу тебя таким, мой брат! — В лучистом голосе показалось удивление.  — Неужели обида смогла довести тебя до такого состояния?

— Ты забываешься. — В молодом голосе зазвучала сталь, в глазах засверкало ещё больше серебра, чем прежде, сам мужчина стал похож на натянутую пружину, когда он всё-таки спустился с лестницы перед своим троном. — Ты говорила про мою память, но сама забыла, что уступаю я тебе лишь в наглости. И сейчас ты в моём доме. Не в своём.

В пылающих очах Аматерасу мелькнуло нечто странное, оно было похоже на интерес, но оставалось чем-то иным. Свою гладкую ладонь плавным и нарочито медленным движением женщина превратила в едва сжатый кулачок. Бог Луны прищурился, нахмурился и дёрнул щекой. Улыбнувшись ещё шире, богиня Солнца раскрыла руку, показав парящий светящийся шарик. Тот пульсировал и был таким маленьким и незначительным, что, создавалось впечатление, собирался вот-вот треснуть.

— Кто это? — Только и спросил юноша.

— Цугикуни Ёриичи. — Произнесённые божеством слова лучились невероятным жаром. — Брат твоего избранного. Я полагаю, что именно он способен исцелить тебя от той черноты, в которой ты захлёбываешься.

Цукиёми лишь скривился, но ничего сказать не успел, уже наблюдая за тем, как из пустоты, буквально из ничего, одним лишь только чудом, центром которого стала человеческая душа, начала формироваться мужская фигура. Крепкая, сильная и статная. Непоколебимая. Одновременно с этим Аматерасу продолжила говорить:

— Этого ребёнка хватило бы на всю твою печаль, если бы её носитель не оказался столь подл и изворотлив. — В девичьем голосе послышалось одушевление и возбуждение мастера своего дела, своим творением она явно гордилась. — Коль спустится он в тот мир, то очистит его от скверной злобы твоей, и ты вновь обретёшь кристально чистый разум, глупости его больше не потревожат.

Человеческое тело закончило своё формирование, и его обладатель теперь ошеломлённо разглядывал две божьи фигуры, что находились рядом с ним. В бордовых рассеянных и словно затуманенных глазах читалась явное и очевидное непонимание. Ёриичи был растерян, ещё миг назад ему казалось, что его сердце остановилось навсегда и вот он уже тут, в непонятном месте, рядом со странными существами.

— Очнулся… — Размеренно и спокойно констатировал Цукиёми. — А теперь, сестра, расскажи ему, чего желаешь, а я не позволю тебе что-либо утаить.

Первый раз за всё время набирающего обороты конфликта Аматерасу проявила на своём лице что-то, что отличалось от доброты и нежности. В её глазах и на устах показались мимолётная усмешка и едва заметное недовольство. Всё происходящее её явно не радовало, но и не слишком-то огорчало. Как досадная неприятность. Сродни комару, забравшемуся в жилище…

До сих пор пытающийся как-то проанализировать ситуацию Ёриичи с недоумением наблюдал за тем, как на его макушку шёлковым касанием опускается длань богини Солнца. Он не увидел в этом жесте ничего подозрительного или странного, его разум не поплыл, внимание ничуть не притупилось. Да и по общему состоянию можно было уверенно сказать, что сильнейший охотник на демонов в истории находится в своём пиковом состоянии.

Его пять чувств аномально развиты, а шестое — острее, чем у любого Столпа за всё время существования организации истребителей демонов. И даже так он не смог почувствовать оказанное влияние на собственный разум, не ощутил тревоги или каких либо-изменений в самом себе или в обстановке.

— Дитя, твой старший-…!

Молодая с виду дева вздрогнула, когда её кисть перехватила и сильно сжала чужая рука. Это была рука её младшего брата.

— Не надо так делать. — Уже не таясь за обычной злобой, в глазах Цукиёми вспыхнул настоящий серебряный свет, спокойный, безразличный, отстранённый и холодный. — Будь честна с ним, в каком-то роде его можно назвать твоим ребёнком. Разве так стоит относиться к своему творению, сестра?

— Ты… — Теперь и сама Аматерасу показала на своём прекрасном лике невероятную ярость, прекратив держать прежнюю напускную доброту.

Только лишь Ёриичи Цугикуни, наконец, ощутив что-то неладное и осознав крупицу новой информации, вскинулся с колен и отпрыгнул сразу на десяток субъективных метров прочь.

Сам он не мог оторвать взгляда от разворачивающейся сцены, хоть это и могло стоить ему слишком многого…

________________________________________

Как и обещал читателю под прошлой главой — прикрепляю приблизительный концепт-арт нынешней внешности Мичикацу (Веньяна)