От холода суставы рук и ног окоченели до хруста, лицо горело от боли, живот сводило от голода, но Такаэсу подавил все эти чувства силой кипящей злобы.

Минуло уже почти шесть часов с тех пор, как он вломился в предназначенное на снос заброшенное здание на стройплощадке в двух километрах от парка. Скоро полночь, наступит седьмое декабря, суббота, а значит, ни завтра, ни послезавтра строительных работ быть не должно. Он рассчитывал отдохнуть здесь два дня, пока раны не позволят снова передвигаться.

Первый этаж здания, которое, судя по всему, изначально было складом, насквозь продувался ветрами, а бетонный пол был холоден как лёд. Заменив себе кровать и одеяло грязным синим брезентом, он попивал сок в пластиковой бутылке, купленный во время побега в автомате.

В любое другое время он бы отказался от напитка с подсластителем, даже если бы ему настойчиво его предлагали, но сейчас от такого зависела его жизнь. Учитывая, что с обожжённым лицом в магазин его не пустят, и, вдобавок, его преследует странная и опасная компания, он решил, что необходимо затаиться здесь, пока раны не заживут до приемлемого состояния.

Нужно поспать и дать отдохнуть телу, хотя бы немного. Однако как только он начинал засыпать, в душе тут же разгоралось пламя гнева.

— ...Транкило... кальмати...*, — еле слышно прошептал он и, оставив попытки заснуть, решил хотя бы немного всё обдумать.

Сперва в долгожданный банкет костей вмешался пацан с невидимой скорлупой, потом напала телепортирующаяся девчонка. И пусть её шоковую дубинку кое-как удалось разгрызть, но, будучи не в состоянии оставить на нападавших и царапинки, он был вынужден сбежать как побитая псина.

В тех обстоятельствах выбор был верный, — даже теперь разум поддерживал выбор Такаэсу, но никак не эмоции.

Не он ли стал избранным, которому вверили силы сильнейшего охотника, акулы? Разве не он — гордый хищник, сгрызающий всё, что встанет на пути?

...Нет. Это было не постыдное бегство с поджатым хвостом.

Есть и другие глазоносцы помимо Такаэсу. Силы, данные глазами, у каждого свои. Наконец, существуют люди, охотящиеся на глазоносцев — возможно, даже регулярно.

Такаэсу попросту предпринял стратегическое отступление, чтобы проанализировать всю эту новую информацию и продумать новый план действий. Как акула-людоед, которая медленно кружит вокруг ареала жалких жертв.

Насчёт мальца, знакомого девочки, которой он, к сожалению, так и не вкусил, ничего сказать нельзя, но девчонка-телепортер, судя по всему, напала, с самого начала зная, что Такаэсу обладает глазом. И как она его обнаружила — хороший вопрос.

Если бы следила заранее, то атаковала бы ещё до того, как он затащил девочку в сарай. Опять же, будь она способна преследовать его силой глаза, то уже давно ворвалась бы в это здание.

А если девчонка и её товарищи ограничены в своих возможностях к преследованию, то здесь их наверняка давно уже нет. Вот только с таким лицом не то что до номера в Новом центре, да и до Мазерати на парковке сложно добраться.

Ожог на весь рот — это ещё полбеды, его можно было бы закрыть маской или ещё чем-нибудь. Но, наверное, из-за мощного электрического разряда по ротовой полости, превратившиеся в акульи челюсти не желали принимать обычную форму. Одно только то, что он смог добраться сюда, не привлекая внимание прохожих, уже чудо.

Вывод о том, что телепортаторша состоит в какой-то организации, он сделал как раз на основе данных об этой электродубинке.

В рекламе шокеров на страницах военных журналов и рекламе в интернет-магазинах вечно пишут слоганы вроде «добрых несколько сотен тысяч вольт». Мощность, безусловно, впечатляющая, но опасность для человека представляет не вольтаж, а сила тока — амперы.

А шокер, у которого модификацией повысили вольтаж батареи, в обратной пропорции теряет силу тока до величин меньше одного ампера и, хоть тешит глаз яркими искрами, едва ли способен нанести человеческому телу серьёзные увечья.

Но шоковая дубинка той девчонки, в которой наверняка стоит особая высокоёмкая батарея, оставила вокруг рта Такаэсу страшные ожоги высокоамперным электрошоком. Естественно, в магазинах Японии такие вещицы в открытую не продают. Заграничный импорт ли, или модифицированный товар с чёрного рынка, но, так или иначе, это не тот предмет, который мог бы попасть в руки обычной школьнице.

Хоть способность девчонки спонтанно появляться и исчезать заслуживала внимания, больше всего следовало остерегаться именно этого оружия. Потому что, получается, за ней стоит какая-то организация. И, по всей вероятности, весьма опасная организация, имеющая на попечении множество глазоносцев и занимающаяся устранением других глазоносцев.

Именно... опасная.

Для сравнения, если окруживших его десять профессиональных бойцов он даже за угрозу не посчитает, то с толпой глазоносцев всё наоборот. Как помнится, та девчонка непрестанно уклонялась от скоростных атак, за которыми обычный человек бы не уследил, и ответила суровой контратакой. Несомненно, это следствие не одной только поднявшейся физической силы, но и тренировок по ведению боя. Будь там ещё один противник её уровня, и уйти бы ему уже не позволили.

Итак. Как же поступим.

Для начала — как можно быстрее залатать раны и убраться отсюда.

Потом собрать информацию. В идеале — поймать эту девчонку или кого-то ещё из организации и выбить из них всё, что знают. И наконец, отловить по одному. Продолжать убивать, сколько бы времени это ни заняло, пока из избранных не останется лишь он один.

И всё же. Сначала...

Забыв на мгновение о жгучей боли, Такаэсу заскрипел острыми, как у тигровой акулы, зубами.

Сначала хотя бы того юнца...

Не похоже, что юнец, помешавший насладиться едой, причастен к организации. Особенно учитывая, как его потрясло лицо трансформировавшегося Такаэсу и то, как он, глотая воздух, спрашивал «зачем ему убивать» и всё в таком духе.

Когда раны исцелятся, ему обязательно предоставится шанс напасть на мальчишку.

Такаэсу понимал, что чем дольше остаётся в городе, тем большей опасности себя подвергает, но интуиция подсказывала, что он просто не может оставить мальца в покое. Ведь этот пацан в скорлупке — не что иное как живое отрицание его эволюции.

Его атакующий потенциал, похоже, сильно уступает телепортаторше. Позволить ему себя ударить было ошибкой, но сами движения юнца никуда не годятся. Если бы он его тогда не проигнорировал, увернуться было бы проще простого.

Вопрос лишь в его защите... чрезвычайно твёрдой, неуязвимой оболочке.

— ...Гр-р-р... — от одних только воспоминаний из трансформировавшегося рта вырвалось звериное рычание.

Необычайная твёрдость, которую он прочувствовал в попытке раздробить шею юнца вместе с барьером, и поныне отдавалась в корнях его клыков.

Эта материя по ощущениям отличалась от всего остального, что он кусал. Ведь что бы ни кусал Такаэсу в режиме тигровой акулы, на этом предмете всегда оставалась хотя бы ямка. Однако броня мальца, как подсказывали обострившиеся чувства, не продавилась ни на микрон.

Три месяца назад, когда красный глаз спустился с неба и проник в его нижнюю челюсть, а вскоре потеснил его вставные зубы и взрастил взамен настоящие, Такаэсу возликовал.

Он разгрыз полный бокал льда.

С жадностью поглотил твёрдое салями.

Всласть раскрошил твёрдых как камень бискотти.

Новые зубы становились тем сильнее, чем твёрже предмет он съедал. Когда же они смогли пережевать стейк ти-бон вместе с костью, Такаэсу осознал обретённый им особый дар.

Это грызть. Как доминантный вид, как хищник, грациозно плавать по ночному городу и выслеживать добычу, вдоволь наслаждаясь восхитительными костями.

Поэтому он обязан прогрызть того мальца.

Дело не в том, что он глазоносец. Просто людей, которых не может укусить Такаэсу, не должно существовать. В следующий раз он обязательно сгрызёт его вместе с ненавистной скорлупой. А для этого нужно как можно скорее залечить раны.

Акула. Стать акулой.

Отряд акул гордится удивительной по меркам рыб живучестью. Иммунитет их силён, и они способны даже восстановить раны, от которых другие рыбы тут же скончались бы. Срок жизни также велик: зарегистрирован самец большой белой акулы, проживший не меньше семи десятков лет.

Такой ожог для акулы — сущий пустяк.

Представив себя снующим в тенях подводных скал, Такаэсу продолжал упорно сражаться с холодом и болью.

＊＊＊

О крепком сне можно было только мечтать.

Сны Минору и так всегда были неглубокими. В нём укоренилась привычка силой воли размыкать глаза, едва только сон начнет окрашиваться в оттенки кошмара.

Он понимал, что толку в этом нет. Сновидения присходят в состоянии, когда тело ещё спит, а мозг уже бодрствует — так называемой фазе быстрого сна — так что, чтобы не видеть снов, нужно наоборот спать крепко. Если постоянно спать поверхностно, вероятность увидеть кошмар даже повышается.

Но осознавать это — одно дело, а взять свои сны под контроль — совсем другое.

— Фух...

Вздохнув, Минору нащупал будильник у изголовья и поднёс к глазам.

Час ночи. Обычно он в такое время не просыпается.

Завтра, в смысле сегодня, суббота, но в его школе уроки проходили каждую вторую субботу. Как ни прискорбно, сегодня суббота учебная. К четырём утра придётся вставать на утреннюю пробежку. Мысль о том, что после случившегося совершенно нормально сделать передышку хотя бы на день, конечно, посещала его голову, но будет досадно нарушать каждодневную дисциплину.

Вернув часы на место, Минору завернулся в тёплое одеяло. Сомкнув веки, он отдался легкой дреме, но когда уже почти провалился в объятия сна, ему почудился далёкий звериный вой, и Минору резко распахнул глаза. По ночам он не раз поднимался с постели и подходил к подоконнику подышать свежим воздухом, просачивающимся сквозь приоткрытое раздвижное окно.

Он всё твердил себе, что Байтер не может знать об этом доме, но в голову настойчиво закрадывалось сомнение: а вдруг этот акулочеловек притаился в придорожной тьме и пристально всматривается в его окно.

Наверное, не он один сейчас меня пугает, — подумал он и перевернулся набок, слегка поджав колени.

Вчерашний инцидент показал ему, что мирная жизнь, которой он отчаянно придерживается с той поры, как оказался в этом доме, трещит по швам. Так что волновался он не в последнюю очередь и из-за этого.

Начиная с того дня, как эта сфера... Сёрд Ай просочился в его тело, всё пошло под откос. Правда, до недавнего Минору раз за разом отводил глаза и отворачивался от фактов. Что необычные результаты в десятикилометровом забеге, что столкновение с велосипедом, после которого остался без царапинки, — всё отрицал словами «ну и что».

Но слова девушки по имени Юмико беспощадно обрушились на его мир, грозя извратить его так, что тот уже никогда не будет прежним.

Эта сила — оружие против Руби Аев, покушающихся на людей?..

Даже в эту самую секунду некоторых людей преследуют монстры вроде того акулочеловека, и мой долг их защищать?..

Покачивая головой, он попытался горько улыбнуться, но губы затвердели, отказываясь слушаться.

Он тогда подумал, мол, «слава богу, что Томоми цела». И стоило бы радоваться тому, что его силы пригодились для её спасения.

Однако на деле эта эмоция была не более чем приложением к эгоистичному чувству спокойствия от того, что не пришлось стать свидетелем жестокой смерти девушки и корить себя. Всё точно как тогда до случая в парке, когда он протянул мальчику в магазине монетку в пять йен. Если бы это была не Томоми, а какой-нибудь незнакомец, и Байтер убил бы его на глазах у Минору, последний, наверное, ограничился бы мыслями «не повезло», «бедняга».

Да уж... меня устроит, если смогу защитить свой маленький мирок, себя и окружающих.

Где и с кем бы там ни воевала организация Юмико и Ди-Ди, ко мне это отношения не имеет. Скоро Байтера поймают и либо убьют, либо проведут операцию.

...Хватит с меня.

Того, что все, кто мне близок, умирают. Что память об этом снова и снова терзает мне душу. Как всё это достало.

Вдруг Минору подскочил на постели.

— Меня нет, нет здесь, и нет нигде, — вполголоса проговорил он, словно читая мантру.

Забивший ключом мутный поток воспоминаний в решающий момент сменил русло и вернулся обратно в глубины памяти.

Разговаривать с собой в пучине тьмы опасно. Пережить вечер восьмилетней давности — и с волей к жизни можно попрощаться. И ни за что на свете я не должен опять пытаться покончить с жизнью. Ради Нориэ... и ради Вакабы.

Развернувшись, он бросил взгляд на слегка светящуюся стрелку часов: прошло меньше пятнадцати минут.

Уроков будет в два раза меньше обычного, а бессонную ночь, наверное, как-нибудь протяну. Бег... пусть будет пять километров.

Бросив все попытки заснуть, Минору включил светильник и выбрал из библиотечных книг у изголовья кровати одну приглянувшуюся.

＊＊＊

Он аккуратно поскрёб вокруг рта, и с лица посыпались опалённые кусочки кожи.

Боль от ожога по большей части прошла, но на смену ей пришёл мучительный дикий зуд. Нестерпимо хотелось поднять руки и со всей силы расчесать себе лицо.

Вот только эта чесотка — свидетельство того, что рана заживает. И даже челюстные суставы с мускулами, которые недавно адски болели при любом движении, теперь только сводило. Глаз в нижней челюсти буйно отбивал пульс, отдавая все свои силы на восстановление пострадавших участков. Если лечение и дальше будет продолжаться в таком темпе, ожоги станут почти неприметными всего за день.

— Рассчитываю на тебя, компаньо, — хрипло прошептал Такаэсу и повалился на бетонную кровать.

В качестве компенсации за стремительную регенерацию телу пришлось отдать много энергии. Если пощупать живот под спортивной формой, можно заметить, что небольшой холм скопившегося там жира практически растворился.

Стадию голода он уже прошёл, и теперь на него время от времени накатывало ощущение, будто желудок скручивают стальными тисками. Сок в пластиковой бутылке давно кончился. У меня в сумке остался батончик... — подумал он, невольно представив вкус шоколада, и живот свело пуще прежнего.

На часах Панерай на левом запястье значилось два часа ночи. Рассвет ещё не скоро, да и даже если бы скоро, лицо ещё не пришло в товарный вид.

Сейчас он был готов съесть даже полную тарелку переваренного феттучини. Кстати говоря, статью о том ресторане надо отправить до понедельника. Компьютер остался в номере, а вместе с ним, конечно, и возможность её написать. Стоило бы хоть письмо в редакцию отправить, но во избежание слежки по радиосигналу смартфон в кармане лежит без батареи. Надо будет при первой возможности найти таксофон и отчитаться, что рукопись задер...

— ...что я несу, — пробормотал он и разразился гоготом.

От звания кулинарного критика он мог отказаться в любой момент. Всё равно оно, так сказать, одно из условий проклятья, наложенного на Такаэсу «той женщиной».

Как бы то ни было, я проголодался.

Сок он выпил, но, может, на дне осталась хоть капля. Вынув из-под брезента руку, он принялся нащупывать бутылку.

...Под пальцы попал какой-то небольшой предмет.

Схватив, Такаэсу поднёс его к лицу. Оказалось — шестиугольная гайка двух сантиметров в обхвате. Когда пальцы оттёрли её от пыли, та еле заметно заблестела во мраке. Раз не заржавела, должно быть, из нержавеющей стали.

Такаэсу одарил её рассеянным взглядом и, недолго думая, отправил в рот. Твёрдый, холодный, отдающий металлом комок прокатился по языку.

...Сладкая?

А не должна быть таковой.

Однако во рту, несомненно, чувствовалась лёгкая сладость. Сладость, несколько приятная сердцу и в то же время навевавшая странное чувство вины.

Звяк. Звяк, — иногда касалась она зубов, пока он невинно продолжал её распробовать.

А... это сладость леденца. Вкус большой круглой карамельки.

Прячась в шкафу, он самозабвенно сосал карамельку, которую кое-кто ему подарил. Надо было поскорее её рассосать, пока его не нашли. А разгрызть было слишком жалко. Объятый сразу радостью и нетерпением, наслаждением и виной, он всё катал леденец по рту.

Как вдруг дверца шкафа распахнулась.

«Что это ты ешь?!!»

Истеричный визгливый голос. Голос той женщины.

Его вытянули из укрытия и заставили открыть рот. А пальцы с ароматом пудры вытащили мокрую от слюны карамельку.

«Вот это?! Это ты ешь?! Это же кусок сахара!

Будешь есть сахар — испортишь зубы!»

Будешь есть сахар — испортишь зубы. Фраза из далёкого прошлого, что повторяли ему, словно проклятье.

Сам того не заметив, Такаэсу свернулся калачиком, словно дитя, и провалился в омут воспоминаний.

Мать Такаэсу Хикару была известным критиком по части воспитания и еды. Она опубликовала несколько трудов о диетических наставлениях, а также была довольно популярна в СМИ.

На телевидении она старалась казаться матерью красивой, нежной, одним словом идеальной. Но Хикару толком и не мог припомнить, чтобы она его хвалила. Приказ. Запрет. Приказ. Запрет. Лишь из них состояли все материнские обращения к нему.

Родители Хикару развелись, когда ему было пять.

Отца он запомнил добрым. Тот был офисным работником в торговой компании, а из его хобби можно назвать разве что времяпрепровождение у игрового автомата на выходных. Вырученный же шоколад и закуски он со словами «по секрету» отдавал сыну.

Даже в день своего ухода отец вручил Хикару много сладостей. Которые тот бережно хранил в секретной коробке, что прятал в глубине своего шкафа.

В их особняке на Мотоадзабу остались только Хикару, мать да служанка. С тех пор мать начала истерично на него кричать.

Когда он пошёл в начальную школу, к учёбе добавились подготовительные курсы к экзаменам в среднюю школу, а вскоре, вдогонку, — ещё и плавание и курсы английского. Времени на игры не осталось ни капли, а когда на своё семилетие Хикару попросил портативную консоль, ему пришлось в ужасе закрыть уши, гадая, разорвёт ли его на куски разъярённая мать. В учёбе он был способным, но, будучи в классе белой вороной, не обзавёлся ни одним другом.

Материнские сдвиги не ограничивались одной учёбой. Она велела служанке готовить только меню, основанное на диетической теории её авторства, и строго-настрого запретила питаться чем-либо ещё.

Она верила, что залогом развития ребёнка служат здоровые зубы и здоровые кости, а следовательно, кальций, потому обеденный стол ломился от мелкой рыбёшки и водорослей. Сладости были под полным запретом, после еды следовала обязательная десятиминутная чистка зубов. Она даже заставила его брать в школу набор для чистки. Когда же обнаружилось, что он в тайне ест леденцы, Хикару задали трёпку поболее той, что была за просьбу купить игровую приставку.

Почему мать заставляла до такой степени трепетать над зубами?

Чтобы помещать фотографию Хикару в свои книги и журнальные статьи.

Пощеголять, как она правильно растит своё дитя. Какая чудесная у неё методика. Материалом на это был пущен Хикару. По иронии судьбы юный, сверкающий белоснежными зубами Хикару получил признание в кругу домохозяек, а в восьмилетнем возрасте был выбран на роль в рекламе зубной пасты.

Немного погодя, всвязи с материнской теорией, утверждавшей, что «сила укуса влияет на развитие мозга», меню подверглось ещё более радикальным реформам. Рис стал состоять из нечищеных либо грубых зёрен, рыба — вяленой, чтобы есть вместе с костьми, овощи — исключительно твёрдостебельные. Полдник тоже сократился до солёных бобов и сушёных водорослей, либо сушёных анчоусов. «Жуй сто раз, только затем глотай», твердили ему за каждым завтраком, обедом и ужином.

«Жуй хороше-енько, Хи-кун. Жуй. Жуй. Жуй еще.»

«Выплюнешь — сделаю тебе щип-щип. Ну же, жуй. Жуй. Жуй. Жуй.»

«Хи-кун, ты должен постараться еще и за …-тян Так что жуй ещё, жуй, жуй-жуй-жуй-жуй.»

Даже в старших классах младшей школы результаты Хикару были лучшими в классе, а на кариес, как обычно, ни намёка.

К концу летних каникул шестого класса Хикару обнаружил в себе одну вредную привычку.

Бруксизм. В нём, без его ведома, крепко укоренилась привычка с силой скрежетать зубами: и в школе, и дома за уроками, и по дороге.

Он не мог остановиться при всём желании, даже отдавая себе такую команду. Особенно когда он думал о матери: челюсти сами собой сжимались, скрежеща зубами.

Ничего критичного. Так Хикару себе говорил, не ведая кое-чего. Чрезмерный бруксизм приводит к появлению неприятного недуга:

Истёртости зубов.

Болезнь, при которой зубная эмаль чрезмерно изнашивается вследствие постоянного трения зубов.

Едва выросшие постоянные зубы истёрлись до дентина, и из-за ужасной боли Хикару не мог даже чистить их. Чистку в школе он стал пропускать, дома же лишь делал вид, что чистит.

Немудрено, что ослабшие зубы быстро захватили бактерии. Кариес возник сразу на всех зубах и распространялся с ужасающей скоростью.

Однако о походе к зубному речь не шла — он даже с матерью обсудить не отважился. Насколько мать его отругает и накажет, когда узнает о причине этого кариеса... от одной мысли об этом кровь стыла в жилах.

Что касается фотографий для статей и книг, то он взял недолгую отсрочку под предлогом подготовки ко вступительным экзаменам в среднюю школу. Но, по правде, от боли он уже даже учиться не мог. Даже просто сидеть за партой было мучительно, и так продолжалось днями и бессонными ночами. Напиханные в голову иероглифы и формулы растворялись кариозными бактериями вместе с зубами, не оставляя после себя и следа.

К тестированию за второй триместр всё стало совсем плачевно. Он ни в коем случае не мог показать матери листок с результатами. Хикару спрятал его в тайную коробку в шкафу.

Его оправдание, что оценки задерживаются, не продержалось и трёх дней.

Подозревая неладное, мать тщательно обыскала комнату на глазах у того и обнаружила в глубине шкафа старую жестянку из-под печенья. Затем, рявкнув на Хикару, со слезами просившего не открывать, она сняла крышку, под которой нашла стопку листов с оценками, и близко не дотягивающими до средних.

Побледнев, и держа коробочку трясущимися руками, заглянула вглубь. А там — бережно хранимые им ещё с детства, когда ушёл отец, шоколадки, жвачки и мешочек с карамелью.

Мать переменилась в лице. Глаза покосились, обнажились клыки и даже волосы, казалось, встали дыбом. Будто демон вселился. Она повалила Хикару на кровать и силой разжала рот.

В ту секунду, когда взгляду её предстали истёртые и испорченные до дыр зубы, из горла матери вырвался нечеловеческий вопль. Гулкий, урчащий голос напоминал рычание зверя.

Мать выскочила из комнаты и тут же вернулась. И пока Хикару, до смерти напуганный, застыл с открытым ртом, крепко зажала его резцы плоскогубцами в правой руке и воскликнула:

«Говорила же, будешь есть сахар — испортишь зубы! Говорила-а-а-а-а-а-а-а!!!»

Глухо застонав, Такаэсу вскочил с места.

А чуть позже перестал понимать, где находится. Оглядев непроглядную темень, он вспомнил, что забрался в заброшенную постройку. Испустив долгий вздох, Такаэсу натянул укрывавший его брезент до шеи.

Сколько лет он уже не видел снов о той женщине. Стекающий по лбу холодный пот он вытер рукавом спорткостюма. Затем засунул палец в рот: убедиться, на месте ли зубы.

Целы. Больше та женщина уже ничего не сделает.

Потому что шесть лет назад, в день окончания университета, он преподал ей урок. Показал ей, как сильно её ненавидит собственный сын.

Перетянув на себя весь материнский статус и популярность, Такаэсу дебютировал как кулинарный критик. Утаив то, что большая часть его зубов искусственные.

Из-за того, что вследствие грубого удаления зубов неспециалистом в период роста повредились альвеолярные кости, за неимением выбора ему вставили уже не импланты, а частичный съёмный протез. Он жил в страхе, что тот факт, что он беззубый критик, неспособный прожевать что-либо твёрдое, однажды всплывёт на поверхность. Однако три месяца назад те дни подошли к концу. В тот час, когда он принял в своё тело снизошедший с неба глаз и, потеснив зубы рукотворные, выросли зубы настоящие.

...Да.

Погрызть мать он уже не сможет, но остались ещё люди, которые этого заслуживают.

Стоматолог, которая понимала, что перед ней, очевидно, ребёнок, пострадавший от насилия, но тут же расчехлила свои железки и принялась за дело, не подумав даже сообщить в полицию.

Когда вернётся в Токио, первым делом Такаэсу заглянет к той докторше — единственной, кто знает о его искусственных зубах.

Он выставит ей на осмотр заново отросшие зубы, а когда вдоволь насладится удивлением на её лице, — поймает. Затем привяжет к диагностическому столу, по очереди выдернет зубы, все до последнего, и сгрызёт их как конфетки рамунэ. Потому что больше не нужно лечить зубы по ночам за баснословную плату.

Но сперва — скорлупчатый пацан.

За короткую дрёму лечение ожога заметно продвинулось. Странно, но и голод больше не донимает. Совсем как если бы из стальной гайки во рту вытянулись все питательные вещества.

Звяк-звяк, — ещё немного покатал Такаэсу гайку по рту и... — Хрусть, хрум, — разгрыз кусочек металла и проглотил.