Дрянь.

Омерзительная. И они ещё смеют называть эти помои едой.

Возмущённый до глубины души, Такаэсу Хикару отложил столовые приборы и протёр рот салфеткой.

Он поднёс бокал с вином к губам — и был даже готов прожевать твёрдую, гладкую субстанцию, лишь бы избавиться от послевкусия... впрочем, он, конечно, при всём желании такого бы себе не позволил.

Отпив белого вина, он поиграл с ним во рту, будто пытаясь прожевать, и проглотил. Вопреки многословным дифирамбам камерьере*, что вкус, что аромат оказались ниже среднего, но всё же лучше поданного блюда.

Не опуская бокала, он перевёл взгляд на почти не уменьшившуюся порцию пасты.

Он слышал, что главное блюдо этого заведения — феттучини ручной работы, но с такой готовкой лучше бы он поел сухой лапши. Поскольку свежую пасту, в отличие от сухой лапши, невозможно приготовить аль денте — чтобы в ней осталась твердость — она, если не обратить должного внимания на ингредиенты, приготовление теста и процесс варки, легко потеряет текстуру — самую свою суть.

Местному феттучини, например, должного внимания не уделили. Низкосортная мука, никудышный замес, а о варке и вовсе говорить не приходилось. В результате текстуры как таковой на пробу уже не осталось — одна вязкая склизкая жижа.

Текстура.

Не только итальянская кухня, на критике которой специализировался Такаэсу, но и вообще любая кухня в первую очередь должна оцениваться не за вкус, не за запах и не за сервировку, а за текстуру — за ощущения на зубах.

Впиться, откусить, прожевать, размолоть. Именно эти действия пробуждали примитивный человеческий инстинкт и позволяли в полной мере насладиться блюдом. Любой предпочёл бы импортное жилистое мясо с рисом за триста йен говяжьему стейку, превращенному кухонным комбайном в тягучее месиво.

Повар без должного чувства текстуры в конечном счёте не преуспеет и в остальных аспектах кулинарии. Такими темпами и грядущее секондо пьятто* тоже окажется разочарованием. Будь на то его воля, Такаэсу бы немедленно покинул заведение, но поступить так он не мог: пригласил его сюда близкий к СМИ человек, представившийся местным постоянным клиентом, так что придется написать почти что хвалебную статью.

Когда Такаэсу нехотя взялся за вилку и кое-как запихнул в себя кусок феттучини, недостойного пойти даже на собачий корм, в дверях кухни показался мужчина в фартуке.

На бородатом, не знавшем понятия «чистоплотность» лице растянулась широкая улыбка: определённо владелец ресторана и по совместительству шеф-повар.

— Здравствуйте, Такаэсу-сенсей! Все ли пришлось вам по вкусу? — громко обратился он к Такаэсу, нацепившему притворную улыбку.

— Благодарю, я получаю истинное наслаждение.

— Что ж, я польщён. Вас ожидают другие блюда, приготовленные со всей душой, а это, кхм, комплимент за счёт заведения. На следующем подносе — просто шедевр!

С этими словами шеф поставил на столик бокал «спуманте россо»*.

Ты настолько бестактен, что даже вино, да ещё и игристое, налил на кухне, не показав бутылку? Такаэсу снова захлестнула волна возмущения, но шеф этого совершенно не заметил и даже совершенно невпопад протянул ладонь.

Неохотно поднявшись, Такаэсу с улыбкой пожал руку в ответ...

...Может, укусишь? — подначивало подсознание.

Он приподнял грубый, узловатый, пропитанный никотином — совершенно неподобающий повару палец... и непринуждённо впился в него зубами.

Резцы прокусили кожу и мясо, а когда добрались до средней фаланги, он слегка усилил нажим. Встретилась ему и текстура надкостницы, которая щёлкнула, расколовшись на гладкие половинки, и текстура хрустящих остеонов. Наконец, оказала последнее сопротивление кортикальная пластина. Когда он совершил решительный укус, лопнул сочный костный мозг. Аль денте. Аль денте. Прекрасное аль денте.

— ...Сенсей? — окликнул его слегка растерянный голос, и Такаэсу очнулся. Чуть погодя — понял, что до сих пор сжимает руку шеф-повара и, сохраняя улыбку, отпустил её.

— Простите за грубость: при мысли, что этой рукой создавались сегодняшние кулинарные шедевры, меня сразу трепет охватывает.

Шеф неловко улыбнулся, поглаживая правую руку левой.

— Ха-ха, что вы. Это я польщён слышать такое от птицы вашего полёта, сенсей.

Слегка занервничал шеф наверняка не из-за пятисекундного рукопожатия с Такаэсу, а потому что подавляющую часть блюд он готовил вовсе не сам. Впрочем, лучше уж так. Если бы ему действительно пришлось дегустировать пасту с привкусом табака, несколько потерянных связей не остановили бы его от написания разгромной статьи.

Проводив взглядом спешащего на кухню шефа, Такаэсу поправил воротник сшитого на заказ костюма и вернулся за стол.

Жадно глотнул шампанского, стараясь успокоить «Это», что покалывало в мягких тканях нижней челюсти.

Тук. Тук.

Колющая боль, доставлявшая одновременно и раздражение, и удовольствие, исходила из небольшого, диаметром чуть менее двух сантиметров, комка. На осмотре Такаэсу не был, но то, что это не опухоль, знал наверняка. Потому что не его тело породило красную сферу, которая выглядела совсем как глазное яблоко живого существа.

Этот глаз пришёл откуда-то «извне». Извне Токио... Японии... а может, и самой Земли. Тем вечером тремя месяцами ранее он вселился в нижнюю челюсть Такаэсу и наделил его двумя чертами.

Первая — тяга кусать.

А другая — способность, позволяющая её реализовать.

С тех пор та штуковина — впрочем, раз она уже в его теле, наверное, стоит называть её «эта штуковина» — иногда... точнее, постоянно искушала Такаэсу:

«Положи в рот, разгрызи, пережуй».

«Ты уже не человек. Ты хищник, грациозно плывущий по городским трущобам, люди для тебя — добыча».

Вот только покуда Такаэсу называл себя ресторанным критиком, он не проявлял желания тащить в рот неподходящие вещи. Например, провонявшие сигаретами пальцы плохого шеф-повара.

...Просто немного потерпи, — шепнул он глазу, и боль понемногу стихла. Но притаился глаз ненадолго. Такаэсу не грыз костей уже почти неделю.

Когда он уже было предался воспоминаниям о грандиозном банкете, произошедшем семь дней тому назад, камерьере, наконец, подал секондо пьятто на подносе. Глазам Такаэсу предстала совершенно заурядная телячья сальтимбокка. Настолько заурядная, что Такаэсу по одному только виду мог точно представить её вкус. Вдобавок ещё и пережаренная.

Будь мясо хотя бы с костями... впрочем, пусть даже так, схватить целую кость и вгрызться всё равно было бы непозволительно.

Сдерживая вздох, Такаэсу натянул вымученную улыбку, которая по-хорошему должна была олицетворять его безудержное наслаждение, и взялся за нож.

С превеликим облегчением покинув ресторан, Такаэсу покачал головой и зашагал к платной стоянке, где оставил машину.

Для шести вечера по этой широкой дороге шло слишком мало людей. Даже в окнах возвышающегося у него над головой небоскрёба почти не горел свет. «Новый центр Сайтамы» — звучит, может, и громко, но настанет ли день, когда он заменит токийский Синдзюку — ещё вопрос.

Как минимум, этот итальянский ресторан к тому времени точно закроется. И Такаэсу здорово выводила из себя необходимость написать в статье хвалебную ложь.

Во рту до сих пор ощущалась текстура растёкшейся пасты. Он уже предвкушал, как будет чистить зубы, когда дойдёт до машины: в бардачке лежали про запас бутылка минералки и дорожный набор для чистки зубов. На душе должно немного полегчать, если выжать побольше зубной пасты и драить долго, со всем тщанием. Шарк, шарк.

Нынче зубы Такаэсу спокойно перенесут несколько часов чистки подряд. Не то что раньше.

Когда он вернётся в Токио, то добудет себе ещё кость и с большим удовольствием пустит в ход свои прекрасные зубы.

Он заприметил ещё четырёх жертв. План понадобится проработать так же скрупулезно, как в прошлый раз, но и в выборе собственного меню есть определённая доля веселья.

Громко стуча каблуками туфель ручной работы, Такаэсу миновал оставшиеся пару десятков метров вдоль Сайтама Супер Арены и добрался до парковки. Потом немного задержался на входе, любуясь ожидающей внутри тёмно-синей «Мазерати Гран Туризмо».

Эффектный корпус прямо-таки сочился мощью. Овальная решётка радиатора сверкала словно клыки хищника. Строенные воздухозаборники создавали впечатление рыбьих жабр.

Эта машина — акула. И даже более того: самая быстрая среди всей акульей популяции акула-мако, четвертая в списке любимых акул Такаэсу.

Наверняка ему полегчает, стоит только забраться в кабину, выехать на магистраль рядом со входом и утопить педаль газа в пол. Но сперва — почистить зубы.

Он подошёл к двери и уже собирался открыть замок, как вдруг...

Такаэсу застыл.

Вкусно пахнет.

Поводил носом. К стылому декабрьскому воздуху примешался слабый, но сладкий аромат. Не цветочный, и точно не запах духов.

Аромат здоровой, как следует закалённой плоти и крепких костей.

Слух Такаэсу, уступающий в остроте только обонянию, уловил лёгкую поступь. Тогда он прислонился к крупному корпусу своей машины и стал дожидаться хозяина шагов.

Вскоре на тротуаре показалась бегущая трусцой юная девушка в спортивном костюме. Должно быть, ученица средней школы, а может, первых классов старшей. Короткие волосы были естественного цвета, косметикой и прочей химией тоже не пахло. От вспотевшей кожи исходил только аромат здорового тела, похожий на запах парного молока.

Очень вкусно пахнет.

Закрыв глаза, Такаэсу сосредоточился на шагах.

В сухих хлопках кроссовок по асфальту слышался шум голенных костей, особо любимых Такаэсу... мелодичное постукивание беззаботной большеберцовой кости и податливой малоберцовой.

Изумительно.

Компактное костное вещество, составляющее наружный слой кости, соответствовало своему названию и было плотно укомплектовано. Должно быть, она с детства не страдала недостатком кальция и витаминов. Он почти видел расположившуюся за крепкими мышцами жемчужно-белую надкостницу.

Когда девочка миновала парковку, Такаэсу открыл глаза и облизнулся.

Тук, тук. Обитающий в нижней челюсти красный глаз кольнул его.

Кусай, кусай, — призывал он.

— ...Не будь так нетерпелив, компаньо, — прошептал Такаэсу в ответ и немного погодя ушёл с парковки.

Фигура удаляющейся девчушки становилась всё меньше. Но острое, достойное акулы обоняние позволит запросто продолжать преследование, даже если она совсем скроется с глаз.

Такаэсу спрятал острую улыбку за поднятым воротником пиджака и двинулся за добычей.