Четвёртое декабря, среда. Кудлатые облака затянули небо, предвещая циклон.

Путь от дома, расположенного на северной окраине района Сакураку префектуры Сайтама, до школы составлял шесть километров. Минору пересекал скоростную железнодорожную магистраль Оомия и линию Сайкё с конечной у главной линии Тохоку. Обычно он ехал на велосипеде — самом обычном, в отличие от того спортивного, что чуть не сбил его вчера.

Эти шесть километров он мог бы и пробегать, но тогда в школе пришлось бы переодеваться, что привлекло бы к нему лишнее внимание — ведь Минору не состоял в спортклубах. Получится ли прожить оставшиеся три с хвостиком недели две тысячи девятнадцатого года мирно и спокойно? Сейчас это было главной и единственной заботой Минору.

Как раз поэтому вчерашний промах вызывал у него досаду.

В конце разговора с Миновой Томоми он удрал, сломя голову, и это было крайне глупо с его стороны.

Если бы он начал действовать сразу, как только заметил приближение велосипедиста, он мог бы спасти Томоми и без тех выкрутасов, а их встреча вообще могла бы завершиться обменом приветствиями без лишней болтовни.

И ведь Минору прекрасно знал, что долгие разговоры приводят только к новым неприятным воспоминаниям.

Но сделанного не вернешь.

После вчерашнего ему оставалось только избегать встреч с Томоми и надеяться, что всё скоро забудется. Маршрут для пробежек он сменил ещё утром. С Томоми они были на одной параллели, и от случайных встреч в школе, конечно, не застраховаться, но даже если она наткнется на него — вряд ли у всех на глазах заведёт разговор с белой вороной. Она ведь всё-таки бывшая участница национальных соревнований, восходящая звезда клуба лёгкой атлетики — в общем, представительница высшего сословия школьной иерархии.

За этими раздумьями Минору проехал шесть километров, остановился у школьной стоянки для велосипедов и тщательно приковал свой. Поскольку его не слишком радовала перспектива после занятий не обнаружить велосипед на месте, он не поскупился на крепкий замок, который запирался на ключ.

Поправив водонепроницаемый портфель и укутавшись в шарф по самый нос, он смешался с потоком учеников и побрёл к дверям.

Внутри он достал из шкафчика сменную обувь, кинул туда кроссовки и закрыл металлическую дверцу, старательно прокрутив три колёсика кодового замка. Конечно, для душевного спокойствия стоило бы и сюда повесить небольшой замок, но так больше шансов привлечь нежелательное внимание. Да такие меры и ни к чему — едва ли среди учеников старшей школы и сейчас найдутся любители подшутить, спрятав чужую обувь. Большинство школьников даже не пользовалось замками — но для Минору это было принципиально.

...Всё-таки не доверяю я людям.

Раз эта черта не исчезла за столько лет, надо постараться хотя бы не показывать её при других. Так, сегодня весь день ни с кем не заговариваю, сижу тише воды. Хотя вряд ли хоть кому-то есть дело до моих причуд, — Минору с самого утра погрузился в пессимистичные раздумья.

И тут же кто-то хлопнул его по спине*, весело воскликнув при этом:

— Утречка, Уцуги-кун!

Оцепенев, Минору неуклюже обернулся.

Перед ним, невинно улыбаясь, стояла Минова Томоми, одетая в спортивную форму. Тетради, школьные принадлежности и вещи для занятий в клубе, видимо, помещались в жёлтый ранец у неё за спиной. Её лоб слегка поблескивал от пота.

Всего несколько секунд назад Минору убеждал себя, что «в школе она к нему не обратится», и теперь пребывал в ступоре — слишком уж быстро его уверенность потерпела крах; и всё же он кое-как выдавил:

— ...Доброе утро, Минова-сан.

Раз уж всё так обернулось, стоило поскорее извиниться за вчерашний побег, но Минору замешкался, не зная, как лучше начать. Впрочем, от того, что он как воды в рот набрал, лучше не становилось. Нужно было начать с чего-нибудь естественного, непринуждённого...

Итогом его скоростных судорожных раздумий стал...

— Ты всегда бегаешь до школы?

...такой вот вопрос.

Томоми уверенно кивнула, поставив только что снятые кроссовки на дощатую решётку.

— Угу, но это просто разминка. Кстати... ты частенько проезжаешь мимо меня, Уцуги-кун.

— Э... п-прости, не замечал... — извинился Минору и полюбопытствовал ещё кое о чём: — А у вас все так делают?..

— М-м-м, если только в клубе лёгкой атлетики, то трое мальчиков и ещё три девочки. А во всех спортивных клубах, наверное, больше. Тротуары по дороге к школе широкие, никто никому не мешает.

— А... ясно...

— Не хочешь тоже бегать до школы, Уцуги-кун? Далеко живёшь?

— В Сакуре, рядом с водоочистительной.

— Аж там? Далековато. Отсюда где-то шесть километров?

— Вроде того. А у тебя?

— Где-то четыре. Недалеко от тебя... ну, неудивительно, что мы рядом живём, мы же в одну среднюю ходили.

Так и протекала их самозабвенная беседа по дороге до класса — отчасти из-за рассеянности Минору и отчасти из-за того, что половина его сознания была занята взвешиванием плюсов и минусов пробежек до школы.

Во избежание лишних проблем он брал с собой как можно меньше всего, и отказ от велосипеда был ему только на руку. Полгода назад, например, у велосипеда пробило колесо, и Минору пришлось катить его до ближайшей мастерской. К тому же, хоть с ним такого пока не случалось, риск столкнуться с машиной или прохожими не в пример больше как раз на велосипеде.

С другой стороны, если он будет бегать до школы, не состоя ни в одном клубе, некоторые одноклассники сочтут его чудаком. Да и сумку придётся сменить на рюкзак. Сбережений у него, может, и хватит, но эту сумку, с ремешком через плечо, ему купила сводная сестра Нориэ ещё только в апреле, и будет совестно не проносить её даже полгода, к тому же потребительский налог только что подскочил до двенадцати процентов...

— ...ги-кун. Уцуги-кун, э-эй!

— Э... а, п-прости.

— Твой класс тут.

И действительно, Минору обнаружил, что чуть не уткнулся носом в дверь класса 1-1.

Томоми усмехнулась.

— Если вдруг будет желание, давай как-нибудь встретимся утром и пробежимся вместе. Ну, до скорого! — помахала она на прощание и убежала в свой класс.

Запоздало осознав, что он всю дорогу проболтал с надеждой лёгкой атлетики и очень многие стали этому свидетелями, Минору мысленно застонал.

...Каждое утро вместе бегать до школы?

Ни в коем случае, ни за что, даже и подумать страшно.

Умоляю, отмотай время на пять минут, нет, лучше где-то на 27 часов до вчерашнего утра. А если нельзя, то сотри всей школе память о нашем с Томоми-сан разговоре.

Обращаясь в мыслях к Создателю, Минору вошёл в класс.

Конечно же, время не обратилось вспять.

И ученики, видевшие их с Томоми прогулку, тоже ничего не забыли.

После уроков.

Введя код и открыв дверцу шкафчика, Минору заметил выпавший оттуда клочок бумаги. Наверное, он был зажат между дверцей и стенкой шкафа.

Прекрасно понимая, к чему всё идёт, он всё же поднял бумажку с деревянного настила. На вырванном из тетради листке было нацарапано послание.

Оно требовало прийти за додзё.

— О-о... — сорвалось у него с губ: встречу подобного характера ему назначали впервые и, конечно, он не мог остаться к этому равнодушным.

Повиноваться указу или игнорировать? Нужно было серьёзно обдумать, какой выбор сохранит его мирную школьную жизнь.

Сменив для начала обувь и выйдя из школы, он остановился и огляделся. К велосипедной стоянке — налево; направо — к додзё.

Протяжно выдохнув, Минору повернулся направо.

Почему его позвали? Кроме разговора с Миновой Томоми ничего в голову и не приходило. Само собой, это была не сама Томоми, а кто-то ещё, недовольный этим разговором. Если этому кому-то дать понять, что Минору не собирается за ней ухлёстывать, на этом необычный инцидент должен исчерпать себя.

Минору пересёк несколько коридоров, прошёл мимо спортзала, и впереди показалось квадратное здание додзё. У боковых стен и за додзё разрослись деревья, и зимой тут оказалось довольно темно. Минору был здесь впервые.

Как только он, аккуратно пройдя по скользкой грязи, завернул за угол, раздались голоса.

— О, вот он, вот он. С тебя карааге.*.

— Во даёт, мог бы и не приходить.

— Да ладно, ты ж сам велел его позвать, семпай.

В пункте назначения оказалось несколько школьников, все как один в ветровках. Судя по их разговору, те двое, что прислонились к стене, были постарше, а стоящий в сторонке — первогодка.

Остановившись метрах в пяти, Минору молча окинул их взглядом.

В этой школе в принципе не учились какие-нибудь типичные янки или хулиганы, но и при ближайшем рассмотрении в троице не ощущалось ни капли опасности. Хоть они, по-видимому, и спорили, придёт Минору или нет, отношения в их кругу были как у обычных товарищей по спортклубу.

Минору продолжал стоять, испытывая одновременно облегчение и настороженность. Тем временем один из старшеклассников оторвался от стены и обратился к нему с дружелюбной улыбкой:

— Э-э, ты Уцуги-кун? Прости, что так внезапно.

— ...Ничего, — ответил Минору как можно короче и вернулся к наблюдению за троицей.

Обратившийся к нему длинноволосый старшеклассник улыбался, а опёршийся о стену за ним лысый — скалился, хотя и проиграл только что карааге. Судя по всему, послание написал и оставил в дверце шкафа первогодка, но, скорее всего, он только выполнял указ.

Поскольку Минору продолжал молчать, длинноволосый перешел к делу:

— Вопрос немного личный, но ты, Уцуги-кун, никак на нашу Минову-чан нацелился?

«Так и знал, ого», одновременно удостоверился и удивился Минору.

Он догадывался, что вызвали его из-за разговора с Миновой Томоми, но ему не верилось, что две, от силы три минуты болтовни по дороге к классу расценят как «ухлёстывание».

Троице — которая, судя по «наша» была из клуба легкой атлетики — Минору ответил заранее подготовленной фразой:

— Мы в средней школе учились в одном классе, вот и поговорили минутку, только и всего, — и, немного подумав, добавил: — ...И я ни в коем случае на неё не «нацелился».

Однако длинноволосый удивлённо наклонил голову, все так же резко улыбаясь.

— Уцуги-кун, но обычно же ты с девушками совсем не общаешься, хм-м? Чего ж для Томоми-чан сделал исключение?

— Совсем?.. Вовсе нет. Когда меня спрашивают, я не молчу...

— Но, говорят, вы там довольно долго беседовали. Огуччи, сколько там было? — спросил он первогодку, и тот смущённо покачал головой.

— Н-ну, время я не засекал. В целом... ну, где-то минут пятнадцать...

«Это ты от шкафчиков до класса столько-то насчитал?» — хотел было возразить Минору, но промолчал. Пусть даже три минуты, сам факт разговора никуда не денется.

...И даже если нацелился, что с того?

Его так и подмывало сказать нечто подобное. Да и вариант не самый плохой. Но на практике собеседники этого так не оставят, и Минору, добравшись домой, будет ещё час хвататься за голову и с сожалением стонать. Последние восемь лет он жил по принципу «чем меньше проблем, тем легче на душе».

— ...Эм, у меня и правда нет никакого желания совать нос в дела Миновы-сан, — уверенно ответил он, упершись взглядом куда-то в район груди длинноволосого.

Однако противник оказался неожиданно настойчив.

— Хм-м. Ну а если Минова-чан опять с тобой заговорит, что делать будем?

— Не з... — Минору уже собирался сказать «не знаю», но вовремя спохватился: — Незнакомцем я притвориться не смогу, придётся хотя бы здороваться, и...

— Хватит, достал уже, — прервал его лысый, всё так же опиравшийся на стену.

Он выпрямился, не вытаскивая рук из карманов ветровки, обогнул длинноволосого и быстро вышел вперёд.

Остановившись прямо перед Минору, лысый шмыгнул оказавшимся как раз на уровне глаз Минору носом и угрожающе прошипел:

— Ты чё, типа из маткласса? Вот носа из книжек и не высовывай. Будешь к нашей девочке лезть — башку откручу.

Он так и не дал Минору возможности согласиться.

Лысый вытащил из кармана левую руку, сжал пальцы в кулак и непринуждённо врезал Минору в живот... точнее, попытался врезать.

Минору рефлекторно выгнулся, подав спину назад. Само собой, никаким уклонением это не было и от удара не спасало. Крепкий, достойный взрослого кулак неумолимо летел прямо к солнечному сплетению, а потом врезался в живот, и Минору, предчувствуя ужасную боль, затаил дыхание...

Однако боль так его и не настигла.

Феномен проявился снова.

Мир изменил тона.

Звуки растворились.

Ноги оторвались от грязи.

Его словно напрочь отделило от мира.

Кулак лысого достиг тела.

И всё же Минору не почувствовал ни боли, ни шока, ни даже прикосновения как такового. Совсем как прошлым утром, когда его задел руль велосипеда...

Нет.

Прикосновения и не было.

Широко раскрытыми глаза он ясно видел: между остановившимся кулаком лысого и школьной формой был промежуток, пускай и всего в несколько миллиметров.

Он блефовал?.. Остановился прямо перед ударом?

Раздумывая в тишине, Минору поднял взгляд, и перед ним предстало перекошенное лицо лысого. Искажённое не гневом, а... похоже, болью.

Минору снова глотнул свежего воздуха, и странное явление почти сразу же пропало. Цвета, звуки, земля под ногами — всё вернулось на свои места.

Удара Минору избежал, но слишком выгнулся, по инерции шагнул назад, поскользнулся на мокрой листве и свалился на спину.

Длинноволосый, увидев это, сочувственно улыбнулся, первогодка тоже — нервно и натянуто. Ни тот, ни другой ничего необычного не заметили.

Лысый же, скрипя зубами, сжимал левый кулак правой ладонью и, судя по виду, отчаянно старался не закричать.

Одним словом, вёл себя так, будто со всей силы ударил не по мягкому телу, а по какой-нибудь бетонной стене.

Через несколько секунд, когда боль, видимо, чуть поутихла, лысый медленно перевёл дыхание и смерил осевшего Минору подозрительным взглядом.

— Эй... — хрипло пробормотал лысый — видимо, хотел спросить, что это была за чертовщина.

По счастью, настроение докопаться до сути его не посетило, и он только недовольно выплюнул:

— Не зазнавайся. В следующий раз так просто не отделаешься.

После чего поспешно удалился. Первогодка заторопился следом.

Вслед за ними мимо прошёл и длинноволосый.

— Прости, Уцуги-кун, просто хотели преподать тебе урок, — бросил он напоследок, но Минору его уже не слушал.

В голове его крутилось только одна фраза: «если бы».

Если бы... если, вот если бы только он тогда так не отклонился.

Если бы смог подавить реакцию и остался стоять прямо.

Лысый разбил бы кулак до кости?

Этого Минору не знал и мог только догадываться. Но ни на секунду не удивился бы, если так и случилось.

И что это было?

Обо что этот лысый, чёрт возьми, ударился?

Обескураженный, он поднял правую руку и коснулся школьной формы над грудью.

Ничего не нащупал. Но что-то там всё же было.

Что-то... живое.

— ...Это... ты постарался? — с дрожью в голосе спросил Минору, но ответа не последовало.

И когда я успел вернуться...

Минору сам не понял, когда успел оказаться у своего порога с замком от велосипеда в руках.

Часы показывали половину седьмого. Уже совсем стемнело, и в окне гостиной, выходящем на скромный двор, горел свет. Нориэ, наверное, уже вернулась домой.

Тут Минору, кое-что вспомнив, заглянул в портфель: книги, которые он брал напрокат, исчезли, а их место заняли другие. Видимо, на автопилоте он заехал в городскую библиотеку, сдал отслужившие своё и взял свежее.

Хорошо, что обошлось без происшествий, — мельком подумал он и направился к входной двери.

Нориэ он об этом не рассказывал, но, открывая дверь в те дни, когда она возвращалась раньше него, Минору немного волновался. Умом он понимал, что переживает напрасно, но отмахнуться от волнений все равно не мог. Что, если за дверью он обнаружит бездыханную Нориэ в луже крови?

Сунув велосипедный ключ, всё ещё зажатый в руке, обратно в карман, Минору достал большой, от дома.

По правилам семьи обязательно запирались и парадный, и чёрный вход, даже если кто-то был дома. Когда ключ провернулся в скважине и раздался щелчок открывшейся двери, Минору с облегчением вздохнул.

Ступив в прихожую, он развернулся и тщательно повернул защёлку.*

Не успел он разуться, как из коридора послышалось шлёпанье домашних тапочек, а следом мягкий, но полный энергии голос:

— С возвращением, Ми-кун!

— Я дома.

А ведь мне понадобился целый год, чтобы начать так спокойно здороваться, — подумал он, переобувшись из ботинок в домашние тапочки и выйдя в коридор.

Перед ним предстала молодая женщина в фартуке и с поварёшкой в руке. Ростом она была примерно с Томоми, но хотя Минору давно её перегнал, она не казалась ему низкой. Наверное, потому что была старшей сестрой.

Именно Ёшимидзу Нориэ восемь лет назад взяла под своё крыло и вырастила осиротевшего Минору.

— Эм... Нориэ-сан, я уже говорил, но когда вы готовите, незачем выходить меня встречать... — сказал Минору, глядя на поварёшку, и улыбка на лице Нориэ вмиг сменилась недовольством.

— А я тебе постоянно говорю не добавлять «-сан», Ми-кун, но ты ведь не слушаешь!

— Просто я уже слишком привык... ой, кажется, на кухне что-то стучит, — прервал он, и Норие тоже прислушалась.

— А-а-а! Кастрюля кипит! — завопила она и стремглав вылетела из коридора.

— Фух... — протянул Минору и начал было подниматься на второй этаж, но его настиг новый крик:

— Сегодня будут гёдза*! И на лепку требуется доброволец!

— ...Сейчас, только переоденусь! — откликнулся он и взбежал по лестнице.

Минору жил в комнате на восемь татами — одной из семи в недавно построенном частном доме..

Поскольку его принцип гласил хранить как можно меньше барахла, мебели было немного: узкая кровать у одной стены, стеллаж с книгами у противоположной да самый обычный письменный стол и стул у огромного, во всю торцевую стену, окна.

На столе стоял одинокий ноутбук, доставшийся по наследству от Нориэ; никаких телевизоров с рекордерами, игровых приставок и тому подобного не было и в помине. Книжный шкаф тоже оставался полупустым — около тридцати новелл и научно-популярных книг. Если бы в эту комнату вдруг заявился гость, с развлечениями пришлось бы туго. Но если уж на то пошло, у Минору, к счастью или нет, близких друзей не водится.

Нацепив школьную форму на вешалку и сняв рубашку с футболкой, Минору, оставшийся в одних боксёрах, потянулся в шкаф за домашней одеждой, но вдруг остановился.

На внутренней стороне дверцы висело большое зеркало. И его взгляд привлекло собственное отражение.

Судя по шепоткам окружающих, он производил впечатление мрачной личности, и даже сам Минору честно с этим соглашался.

Взгляд какой-то недоверчивый, губы забыли, что такое улыбка — точно кто ниткой зашил. Доросшая до глаз чёлка мешала во время езды, но укоротить её всё не доходили руки. Что до телосложения — оно скудное, если не сказать жалкое. Особенно это касалось совсем запущенных шеи и плеч, похожих на девчачьи.

Вдобавок тоску нагонял очень блеклый цвет волос. Совсем белыми они не были, но в зависимости от освещения могли казаться и пепельными. Такие они были не от рождения, а только с той ночи восьмилетней давности.

Ему ничего не стоило перекраситься в чёрный, но раз учитель и одноклассники никак на это не отреагировали, он оставил как есть.

Удостоверившись наконец, что с телом в принципе всё как обычно, Минору уставился на нагую грудь, между выпирающими рёбрами.

На бледной коже не обнаружилось никаких ран, вмятин или припухлостей.

Но отрицать уже не выйдет. Случай трёхмесячной давности не был сном средь бела дня.

Там, под кожей, что-то притаилось. Оно и создавало то странное явление, и оно не позволило велосипеду или кулаку старшеклассника дотронуться до Минору...

И хоть оно его защитило, чувствовал он отнюдь не благодарность, а испуг. От мысли о том, что он столкнулся с чем-то, что не укладывается в рамки здравого смысла его мира, по голой коже Минору пробежали мурашки.

Но...

— Здравый смысл...

И стоило ему это прошептать, как озноб пропал сам собой.

Здравый смысл. Здравый... смысл.

В толковом словаре к этому понятию прилагалось изречение Мори Огаи:

«Здравый смысл — способность истолковать обыденное происшествие и предпринять соответствующие меры».

Если здравый смысл — способность опознать что-то обычное и правильно повести себя, то Минору она обошла стороной. Он не вполне понимал, где кончается нормальное и начинается ненормальное.

Каждое утро пробегать десять километров — нормально? Или странно?

А проводить выходные не в кругу друзей? Странно?

А что кто-то забрался в твой дом и вырезал всю твою семью? И за целых восемь лет убийцу до сих пор не поймали — это нормально? Или нет?

Если всё это в порядке вещей... то его не должно пугать до дрожи, что какая-то штуковина спустилась с неба и поселилась в его теле, что по её вине он улучшил время забега, что из-за неё он остался без неизбежных увечий. А ведь даже о той грандиозной летней шумихе, поднявшейся вокруг телескопа на Луне, который якобы поймал послание внеземной цивилизации, все благополучно забыли меньше чем за полгода.

Случиться может всякое, даже самое удивительное.

А может, в этом мире возможно вообще всё.

Оторвав взгляд от глубин зеркала, Минору натянул поношенный свитер и спортивные штаны и спустился вниз.

Затем тщательно вымыл руки в ванной, прополоскал рот и прошел в гостиную; из кухни ему навстречу уже спешила Нориэ с большой миской в руках.

— Как раз вовремя, Ми-кун! Только-только управилась с начинкой.

— О, тогда сейчас... — он собирался было вызваться помочь, но при виде миски потерял дар речи. — ...Э-эм, а вы не переборщили?

Миска была доверху набита мешаниной из капусты, цветной капусты, зелёного лука, зубчиков чеснока, фарша и крупно нарезанных креветок. В этом доме жили только Нориэ да Минору, и их обоих заядлыми едоками было не назвать. Так что, как ни посмотри, а столько еды им не осилить.

Однако Нориэ водрузила миску на обеденный стол и гордо заявила:

— Даже если переборщила, в морозилке они ещё долго не испортятся. Хитрость в том, что надо отправлять на мгновенную заморозку, как только обваляешь в муке.

То есть скоро можно ждать ещё один день гёдза, — подумал Минору и опустился на стул. На столе уже ждали заранее раскатанные лепёшечки теста, большой противень — для слепленных заготовок — и полная тарелочка воды, служившей вместо клея.

Примостившаяся напротив Нориэ бесстрашно ухмыльнулась...

— Ми-кун, кто быстрее закончит, тот победил.

...И ни с того ни с сего объявила войну.

— Д-давай как-нибудь без всяких «кто быстрее»... а то ещё слепим как попало и останемся без еды.

— С жареными гёдза ничего страшного не случится! На старт, внимание, фарш!

...Неудивительно, что она замначальника префектуры, — проворчал про себя Минору и тоже быстро схватился за ложку.

Он отмерял начинку в тесто, залеплял края, и работа летела незаметно, а Минору, вопреки сосредоточенности, понемногу унесся мыслями в прошлое.

С тех пор, как осиротевшего Минору привели сюда восемь лет тому назад, Нориэ постоянно улыбалась и старалась заменить ему и сестру, и мать.

Но в то время она только-только выпустилась из колледжа и устроилась в окружное управление. И хоть на вид она казалась взрослой, на то время ей было всего на семь лет больше, чем Минору сейчас. Сам он и представить не мог, чтобы даже через семь лет, когда ему станет двадцать три, ему хватило сил заботиться о совершенно незнакомом ребёнке.

«Теперь будешь жить с нами».

Так в тот день сказала Нориэ поникшему Минору.

В ее голосе не было ни капли сомнений. Она одарила Минору нежной улыбкой.

Никто из родственников не пожелал приютить ребёнка, который в одночасье потерял всю семью при ужасных обстоятельствах. Тогда ещё живой отец Нориэ уже овдовел и жил только с дочерью, а Минору рассматривал как лишнюю проблему на голову.

Однако Нориэ, судя по всему, проявила настойчивость и добилась своего.

Минору приходился ей сыном двоюродного брата её матери, — то есть троюродным братом. До того дня их встречи можно было пересчитать по пальцам. Так почему же Норие, только закончившая университет, так радела о ребёнке, с которым её разделяло целых три поколения, что даже приняла его в семью? Минору никогда не спрашивал этого прямо.

Но примерно через год его жизни в этом доме отец Нориэ, Ёшимидзу Кохей, рассказал ему.

Что она, в те же восемь лет, что и Минору, потеряла мать в автомобильной катастрофе.

И что с тех пор и до средней школы она практически не улыбалась.

А четыре года назад человек, когда-то ради блага дочери запрещавший усыновление, а затем ставший Минору приёмным отцом, строгий, но добрый глава семьи Ёшимидзу, скончался от инсульта и отошёл в мир иной. По воле судьбы ещё совсем молодая Нориэ, точно как Минору, потеряла обоих родителей.

И только после смерти отца, только тогда, единственный раз за восемь лет совместной жизни, улыбка пропала с её лица.

— Так, управились!

Голос Нориэ выдернул Минору из пучины раздумий.

Миска с тестом совсем опустела, а на противне расположились разделённые на две половины ряды молочно-белых гёдза. «Два, четыре, шесть, восемь, десять», — начала подсчитывать Нориэ, и Минору пришлось составить ей компанию.

— У меня... тридцать один! А у тебя?

— Э-э... тридцать три...

— Ого!

Нориэ, хоть и проиграв, широко улыбнулась ему и хлопнула белыми от муки ладонями.

— Ай да Ми-кун! Отправлю на национальный гёдзалепительный турнир среди старшеклассников!

— С-спасибо. И всё-таки... шестьдесят четыре на двоих — это точно не чересчур?..

— А, да нормально. Сделаем каждому по восемь жареных гёдза, гёдза во фритюре, приготовленных на пару и сваренных, и будет самое то.

— По-моему, как раз не будет. И вы недавно говорили, что раз лепили второпях, то подойдут только жареные...

— Ладно, так и быть. А половину, пожалуй, заморозим.

С этими словами Нориэ понесла лист на кухню, а Минору растерянно бросил ей вдогонку: «Две трети!»