— Ай! — вскрикнул я, интуитивно сжимая и без того вспыхнувший от острой боли нос.

В глазах на мгновение всё поплыло, а сквозь пальцы медленно проползла тёплая струйка и, угодив в приоткрывшийся рот, отозвалась противным ржавым привкусом на языке.

— Что ж ты так, а? Внимательней надо быть, а не ворон считать! — рассмеялся некто задорным мужским тоном, и слуха коснулся шелест листвы от приближавшихся ко мне шагов.

— Я не считал! Это ты слишком быстро кидаешь мяч! Так нечестно — я не поспеваю за тобой, пап! — возмутился я с невольно проступившими слезами.

— Жизнь вообще нечестная штука, Гриха, — склонившись, отец добродушно погладил меня по голове своей могучей ручищей. Для шестилетнего шкета уж точно. — Взять хотя бы тебя: кто бы мог подумать, что у таких сильных и волевых родителей получится такой раздолбай и нюня.

— Я не нюня! — с вызовом поднял я влажные и покрасневшие глаза…

И как осознал это — следом тут же покраснели и уши.

— А, то есть с раздолбаем ты согласен? — хитро ухмыльнулся он.

— Нет!

Распалившись, я рывком стряхнул его ладонь и, улучив момент неожиданности, стремительным выпадом, без замаха, ударил отца в квадратную челюсть. Первый силовой приём самбо, которому он же меня и научил, едва я встал на ноги.

— Полегчало? — улыбнулся он, даже не пошевелившись, будто вовсе ничего не почувствовал.

— Н-немного, — виновато потупив глаза и отступив, пробормотал я. — Твоя сила и правда не чета моей.

— Ты просто ещё мал, не суди себя строго. Хотя удар вышел неплохим, хвалю. Если бы я не забыл деактивировать мышечные импланты, то синяк бы оставил — как пить дать.

— Ч-чего?! Ты подавал мяч с включёнными военными имплантами?! Да ты издеваешься! Я всё маме расскажу!

— А ты не только нюня, но ещё и ябеда… — рассмеялся отец. — Эй, куда? Да погоди ты…

Раздосадованный, я было намеревался проскочить мимо и сбежать с дворовой площадки домой, однако мускулистая рука ловко ухватила меня за шиворот спортивной куртёнки и оторвала от земли. Отец никогда не умел соизмерять силу, да ещё и брал меня так, будто я тряпичная игрушка… прямо как сейчас.

— Ну прости меня, я просто дурачился, — отсмеявшись, отец неожиданно мягко посадил меня на сгиб второй руки, как на лавочку, придержав другой за торс, и с теплотой заглянул в моё надувшееся от обиды личико. — Ты родился в удивительное время, сынок. Тихое и беззаботное. Однако за своё благополучие и всех остальных мы вынуждены платить соответствующую цену. Я лишь не хочу, чтобы, когда настал момент расплаты, ты остался у обочины жизни. Надеюсь, ты понимаешь, о чём я.

— Не особо, — вздохнул я, понемногу остывая.

— Ничего, всему своё время, — он заботливо растёр оставшиеся у меня под глазами слёзы. — А пока тебе достаточно помнить, что я очень сильно люблю тебя. И если я где-то бываю строг — это исключительно ради твоего же блага.

— Да-да, — буркнул я, хлюпнув носом. — Но в следующий раз давай играть без имплантов. Если не хочешь, чтобы все мои ответные броски летели тебе пониже пояса.

— Это грязный приём, парень! — от души посмеялся отец и взял курс на родной подъезд. — А хотя, задумка неплохая. И правда, не можешь одолеть противника грубой силой — используй хитрость. На войне все средства хороши.

— Я ж пошутил, пап, — закатил глаза от бессилья. — Не хочу я никого одолевать, в особенности тебя. Вообще не понимаю, зачем нужно с кем-то соперничать и конфликтовать. Почему мы просто не можем жить в мире и согласии?

— Потому что это противоречит нашей людской природе. Уж поверь, история знает несколько попыток добиться всеобщей, как они думали, справедливости и гармонии. Идеализм, который вскоре рушился под натиском чьих-то неуёмных эгоистичных амбиций. Эгоизм правит миром. Только это остаётся неизменным.

— Звучит не очень-то радужно, — поник я.

— Это как поглядеть, — отец указал свободной рукой на ряд мелькающих вдали башен-высоток. — Вот это — также результат чье-то эгоизма, но умело направленного на службу обществу. Все, начиная от строителей и заканчивая министерством гражданской инфраструктуры, преследуют свои эгоистичные цели, будь то желание проявить свои лучшие качества и навыки или оставить после себя что-нибудь, наблюдая которое люди бы невольно думали: да, за этим стоят великие люди.

— И ты тоже?.. Ну, когда летаешь к звёздам?..

— Удовлетворяю ли я свой эгоизм этим? Ну разумеется. Я хочу быть одним из первых, кто установит контакт с инопланетной цивилизацией. Или хотя бы найдёт свидетельства существования оной где-нибудь на просторах галактики. Уж не знаю, к чему приведут эти поиски, к благу или к несчастьям. Но людьми движут их мечты и стремления. А люди двигают прогресс созиданием и созданием нового, приближающего их к мечте. Так устроен наш мир. И по-другому быть не может, в этом сомнений нет.

Не зная, что и думать об этом — всё-таки моё детское сознание хотело верить в лучшее, а слово «эгоизм» меня почему-то смущало, — я вынужденно переключился на мысли о чём-то более приятном. Например, об очередных кулинарных экспериментах мамы — сегодня был выходной и ожидалось нечто если не восхитительное, то непременно вкусное, оплошности выходили единичны. И время как раз близилось к обеду — желудок об этом услужливо подсказал своими спазмами.

Как отец поднялся на наш этаж, я тут же попросился слезть и, как большой мальчик, самолично открыть дверь: не хотелось показываться маме верхом — я уже не младенец. Спустившись, я дотянулся большим пальцем до замочного сканера. Ухо дёрнул приятный щелчок — дверь открыта. И, воодушевлённый, я вошёл внутрь…

— Мама, мы вер!..

Но вопреки ожиданиям, меня встретил пугающе тёмный и почему-то студёный, невзирая на летнюю уличную погоду, коридор, отчего я немо застыл на пороге.

— П-пап?..

Развернувшись, я чуть не столкнулся носом с возникшей невесть откуда стеной. Ни двери, ни отца уже не было. Только немногочисленная мебель в прихожей вокруг, очерченная во мгле скупыми, едва уловимыми линиями.

— Г-где все?..

Опасливо крадучись, я на ощупь пробрался по коридору и застыл около своей комнаты. Чья дверь была приоткрыта и внутри кто-то копошился, шурша и бряцая немногочисленными пожитками. Сглотнув, я настороженно заглянул в щель.

Посреди залитого слепящими лучами солнца помещения высилась сгорбленная, непроглядно чёрная на белом зареве гуманоидная фигура, тяжело дышавшая сквозь пасть с редкими рычащими нотками и водившая безобразной мордой по сторонам. От увиденного уже моё дыхание оборвалось, а сердце на миг заглохло, но чтобы вскоре начать отбивать бешеный ритм, буквально раздирая грудь изнутри.

Я уже подумывал сбежать — знать бы ещё куда, — но тут существо замерло, будто заслышав что-то, а затем рывком обернулось на меня. Заметил! На раздумья времени не было — отмерев, тело само понеслось дальше, в самый конец коридора.

Хлопок дверью — поворот защёлки — облегчённый выдох. Меня отделяла от неизвестного пусть непрочная, но спасительная преграда. В кою, впрочем, тут же немилостиво врезалось нечто с огромной силой, отчего деревянное покрытие в момент изошло заметной трещиной.

В испуге я схоронился за единственным имеющимся здесь укрытием — тяжёлый письменный стол. Только сейчас понял, что закрылся в отцовском кабинете, уже позабытым ввиду повышения с офицера-инструктора до капитана звёздного корабля. Но кое-что здесь осталось неизменным…

Верхние петли уже сорвались с косяка, когда мои ручонки спешно заползли в верхний ящичек стола и нащупали знакомую хладную ребристую поверхность. Онемевшие от страха пальцы крепко стиснули рукоять и выловили на свет хромированный, обделанный декоративной резьбой табельный офицерский пистолет.

И вместе с треском слетевшей на пол раздробленной двери палец лихорадочно вжал неподатливый спусковой крючок. Наведённый в сторону прохода ствол разразился оглушительным взрывом, выплюнув с пламенем смертоносный свинец, и тут же саданул меня по лбу, отброшенный мощнейшим импульсом.

Как перед взором перестало всё плыть и плясать, я с ужасом столкнулся с широко распахнутыми, налитыми бешеной злостью и чуть ли не звериными глазами. Его дрожащие крючковатые пальцы впивались в штанину моих раскинувшихся ног. И из-под туловища пол медленно окрашивался в тёмно-красный.

В истерике, я, крепко сжимая пистолет, судорожно дёргал спуск, пока сквозь гулкий звон не начали прорезаться сухие щелчки. Нос щекотало от сгустившегося перед лицом горелого пороха, к коему быстро примешался слабый, но до боли противный запах чего-то кисловатого.

Взор невольно упал на собственные руки, с которых срывались алые капли. Моё лицо, моя одежда — всё пропиталось чем-то горячим и липким. А некогда прожигающая меня округлёнными глазами голова предстала в виде мясного месива, явив мне зияющие куски черепа и ошмётки мозгов.

Дыхание перехватило, так и не позволив зародившемуся в нутре крику вырваться наружу. Тело окоченело, отказываясь двигаться. Разум опустел, вынуждая меня немо взирать на сотворённое моими собственными руками. И только пальцы ощущали тепло от нагревшихся металлических участков повисшего в воздухе, так и удерживаемого в руках, оружия.

И когда уже казалось, что хуже быть не может, безжизненная расстрелянная голова неожиданно дёрнулась. Окровавленный рот вытянулся в безобразной ухмылке. Единственный уцелевший глаз, выпавший из глазницы и державшийся за тонкую вереницу, неведомым образом устремился зрачком на меня. А горло, без единого движения, издало мерзко-булькающий утробный хохот.

Я не мог пошевелиться. Не мог издать и звука. Даже сердце и лёгкие, казалось, позабыли о своих первейших функциях, образовав в груди пустое ничто. И только сенсорные чувства продолжали вбирать невозможную умопомрачающую информацию…

Пока разум не столкнулся с последней спасительной — или мне так казалось — оградой: всепоглощающей тьмой. Я растворился в ней, но отнюдь не в спокойствии. Меня переваривало заживо, подобно провалившемуся в желудок куску мяса. Медленно и болезненно. Все чувства разом взвыли, когда как мой рот не мог даже открыться, а гортань произвести и подобие звука. Холодно. Жарко. Мокро. Сухо. Меня раздирали противоречия, как физические, так и моральные. Немногие зарождавшиеся мысли путались и сливались в кашу. Мельтешившие пред глазами образы дико искажались и пестрили ядовито-кислотными оттенками.

Я сквозь боль и царящее вокруг безумие кое-как сместил взор вниз. И меня бы непременно стошнило, имейся такая возможность. Ведь я воочию наблюдал, как мой собственный обнажённый желудок, зиявший посреди едва обрётшего мышцы скелета, ещё только формировался вместе со всем пищеварительным трактом. И не только он — по костям рук также медленно нарастали мышцы и вены. Так вот оно что. Я не растворялся. Напротив — я «рождался», если это можно так назвать, подобно плоду в материнской утробе. Хотя не уверен, как именно формируется плод. Явно не таким образом. Не так мерзко.

И выждав, казалось, целую вечность в натуральной агонии, когда моё тело наконец обросло знакомой и приятной розоватой кожей, я испытал долгожданное облегчение — боль исчезла, а чувства утихли, возвращая сознанию заслуженный покой. Жаль, что ненадолго. Спустя десяток ударов оживившегося сердца жидкость вокруг — только сейчас я понял, что всё это время стоял… вернее, даже «плавал» в неизвестной мутной субстанции — медленно поползла вниз, смываясь куда-то и даруя глазам какую-никакую видимость.

Однако приглядеться мне не дала уехавшая в сторону дверца-барьер, как в какой-то капсуле, и в глаза ударил нестерпимый белый свет. Нет, я ошибся: я не стоял, а лежал в этом округлом ящике — утёкшая тёплая жидкость оголила гладкое дно, кое тут же «обожгло» спину зубодробительным холодом.

Отойдя от шока, я поспешил подняться. Получилось — тело, пусть и с множественными уколами, но слушалось мозга. Однако стоило переставить наружу ноги и спрыгнуть — уже в следующую секунду болезненно «поцеловался» лбом об пол. К счастью, отделался лишь испугом… ну и, возможно, синяком. Но ничего не сломал и не отдавил самое сокровенное… кое у меня, как ни странно, имелось — вполне себе физическое и осязаемое.

— Поумерьте пыл, молодой человек, — вдруг раздалось откуда-то со стороны, отчего я поспешил сесть… и интуитивно прикрыть руками срам. — И что вы вечно такие суетливые? Почитай, с того света вернулись только, а уже стремятся обратно, навстречу новой смерти. Эх…

— С того… света? — глупо пробормотал я, словно не понимая смысла услышанного.

— Хм, новенький, значит, ясно-ясно, — со вздохом проговорил неизвестный, наконец оказавшись достаточно близко, чтобы суметь разглядеть его в потёмках: мужчина в возрасте с аккуратной седой бородой по грудь и полысевшей головой с рядами торчащих волос у висков. И что важнее — в белом халате, какие носят врачи или учёные. — Что ж, приветствую тебя на кладбище павших душ, сынок. Или, если корректно, на станции репликации.

— Реп… ликация? — обескуражено поглядел я.

— Ну да, чего ещё следовало ожидать от неучей с пустошей, — с явным пренебрежением тот разочаровано покачал головой. И это было бы обидно… не занимай мои мысли более насущные вопросы. — Твой коммуникатор зафиксировал остановку жизнедеятельности прежнего тела и послал сигнал ближайшей станции на создание твоей биологической реплики с загрузкой последних сохранённых нейрохимических данных. И уж не знаю, откуда у твоего ПО доступ к ЦИС Иных, но, так или иначе, твой биометрический «слепок» теперь у них в базе данных. Поздравляю… или сочувствую, тут уж кому как.

— И… ные?

Моя голова уже трещала по швам от обилия незнакомой терминологии, и болезненно резонировавшее внутри сознание сумело ухватиться за одно единственное слово.

— Ладно, я и так уделил тебе времени больше обычного, — на удивление бодро отмахнулся старик и подал мне руку, дабы помочь подняться на ноги. — Сейчас прямиком в душ — это вниз по коридору и первая дверь направо. Затем переоденься и оформись наверху, лестница будет дальше по коридору. Там же задашь все интересующие тебя вопросы — для этого регистратура и существует. Всё, сынок, шуруй отседова, мне ещё репликатор чистить после тебя.

Я было хотел поинтересоваться, почему такой грязной работой должен заниматься сам… не знаю, кто этот старик: просто учёный или заведующий этой лабораторией-станцией — его уверенно поставленная речь не позволяла думать о нём, как о рядовом уборщике или разнорабочем. Однако его необычайно сильный рывок не только поставил меня на ноги, но и придал некоторого ускорения в сторону выхода. Да вдобавок, будто в издёвку, мою оголённую ягодицу тут же одарили щедрым шлепком ладонью, быстро напомнив об унизительном внешнем виде и вынудив поспешить в изолированное от людей пространство.