Возвращаясь к временам средней школы, когда мое восприятие мира не сильно отличалось от, навязываемых обществом, клише подростковой необузданности, я могу четко видеть все свои изъяны, что до сих пор теребят слабое сознание.

Тогда мне исполнилось 14. В тот день я осознала, насколько противными могут быть люди, а точнее – насколько противной являюсь я.

Тихий, ничем не потревоженный вечер в узком кругу своей небольшой семьи, я проводила в полном отстранении, лишь изредка отрешенно оглядываясь на мать.

Сегодня меня вновь наставляли на «путь истинный», вбивая в мою голову твердое понятие привязанности, привязанности к Богу.

Отличаясь от своей матери шаткой неуверенностью в существовании Господа всевершителя, я подвергалась постоянному угнетению, незрелому навязыванию личного мнения.

Ее глубокие впалые глаза, отражавшие блеск поздней вечерней зари, мелькающим взглядом окинули пустынную, почти голую комнату.

Отражающиеся в моих глазах размытые ночные тени, вскоре обрели багровые оттенки, окрашивая кровью саму душу. Заламывая руки в предвкушении очередной ссоры, будто предвидя наперед все последующие слова, я медленно прикрыла глаза, ожидая грозных нравоучений и глубокомысленных моралей, суть которых оставалась за гранью моего понимания.

Обрамляющая грубый женский голос тоска, задевала дрожащие струны моей остывшей совести, не позволяя возразить чужим словам, что не находили смиренного согласия в моем сердце.

«Лучше хранить молчание до тех пор, пока не спросят, чем говорить до тех пор, пока не попросят замолчать»

Я твердо настроила свое сознания на прочно засевшую в голове мысль, окаймляя сердце новым слоем каменной пыли.

Моя мать ценила семью превыше всего. Я была ее единственным ребенком, за которого она боролась со всем миром, по крайней мере, ей так казалось. Добродушная и всегда уверенная в правильности своих убеждений, она мечтала возродить во мне ту давно погибшую в ее душе девочку со своими амбициями и мечтами.

Я никогда не вникала в суть семейных празднований, для меня праздником считался обычный день, в который людям вдруг захотелось ощутить себя иными, достойными чего-то большего, нежели обычные будни. Я не желала садиться за общий семейный стол, считая подобные действия бессмысленными.

Для матери, что кроме меня не имела никого ближе и роднее, мой отказ праздновать за общим ужином, в силу своего нежелания, стал сильным ударом. К тому же, она хотела видеть перед собой определенного человека, и когда я не смогла соответствовать этому образу, она окончательно потеряла связующую с этой жизнью нить.

Спустя какое-то время, меня настигло понимание своего долга, и я стала примерной дочерью, но это все еще был не тот образ, который хотела видеть моя мать.

Подавляя свое нежелание и опустив собственную волю, я стала подчиняться любому ее слову, считая подобное своей ответственностью.

Но, видя это, матери становилось лишь хуже.

Ее черные, как смоль, волосы поблекли, сменяясь седыми прядями.

Возраст безвозвратно забирал последние силы, последнюю волю, оставляя за собой холодную одинокую подавленность.

... Сегодняшняя ссора стала для нее последней...

- Я не знаю, как должна донести до тебя эту простую истину: без Господа - мы никто, песчинки, небрежно валяющиеся у ног всевышнего!

- Чего ты хочешь конкретно от меня? Что я должна сделать, чтобы ты успокоилась?

Услышав мои резкие слова, женщина гулко выдохнула, заставляя меня вспомнить о необходимости молчания.

- Я хочу, чтобы ты была счастлива, но без Господа ты не станешь таковой. Лишь Бог может направить нас на правильный путь. Лишь впустив его в свое сердце, ты найдешь истину и поймешь то, чего раньше не понимала.

-...

- Пойми же. Это не просто мои выдумки, не больная фантазия, я знаю, о чем говорю.

Так могли пройти часы, пока мать не уставала и не покидала моей комнаты. Но в этот раз наша ссора закончилась весьма неожиданно, как для меня, так и для нее.

Вдруг ухватившись за сердце, немолодая женщина упала на пол, продолжая хрипеть невнятные бормотания.

Холодный пот неприятно обволакивал все тело, сердце пропускало все больше тревожных ударов, глаза нервно бегали по комнате без возможности найти, за что ухватиться. На секунду растерявшись, но вскоре взяв себя в руки, я вызвала скорую.

По приезду долгожданной помощи, я смогла усмирить накатывающее волнение, вернув трезвость мысли.

Но слова предательски таяли: все, что мне удалось выговорить – отчаянная мольба: «Помогите!».

...

Ничего толком не осознавая, я помнила лишь пару строк возникшей трагедии:

Врачи криком пытающиеся донести мне, чтобы я не позволяла матери уснуть...

Отчаянные, бесполезные попытки удержать ее в сознании...

Оглушительные вопли плачущего по соседству ребенка...

Неоднозначные звуки далекой сирены...

Мрачная атмосфера смерти, бледной и одновременно темной, холодной и в то же время жгучей, одинокой и такой всеобъемлющей.

...

Полное забвение не может длиться вечно, в конечном итоге люди не способны забыться навсегда.

Возвратив холодное мышление, я осознала, что грущу, сожалею и отчаиваюсь. Но не из-за утерянной родни, а из-за потерянных возможностей. Я сразу поняла, какая жизнь ждет меня дальше, сколько крови и пота мне придется потратить, дабы выжить и однажды обрести свободу. Понимание собственной беспомощности в этом огромном и жестоком к одиночкам мире, нахлынуло на меня волной слезливой боли.

В глазах окружающих отражалась скорбящая девочка, горько оплакивающая свою мать, но на деле ее сущность имела куда более меркантильные очертания.

Мне причиняла боль потеря ответственного опекуна, а не родного человека.

***

«Птицы поднимаются выше, когда летят против ветра»

Теперь я осознала глубокое таинство этого высказывания. Сколько бы я не пережила, все, что нас не убивает - делает сильнее.

Сопровождаемая гробовым молчанием, я неохотно покинула приевшиеся стены личной спальни, дабы встретить отца.

Меня ожидал грубый резкий тон озлобленно глядящего на меня графа.

- Шарлиза, ты понимаешь, что первым извещенным о твоих пригласительных должен быть я?

- Да, отец.

- Тогда в следующий раз будь вежливее.

Отец покинул переднюю моей комнаты, не заботясь о приличиях, игнорируя как приветственный тон, так и прощальную церемонию.

Там, где кончается терпение, начинается выносливость. Можно сказать, что граф не имеет и малой доли необходимой, в соответствии со своим статусом, выносливости.

Остывший после недавнего использования сургуч*, неловко выскользнул из слабых девичьих рук, медленно покатившись в противоположную мне сторону.

Нерасторопная служанка, что сегодня заменяла больную Анивитту, быстро подняла укативший брусочек, вызывающе сверкавший ярко-красными гранями.

Возвратив «карандаш» первоначальной владелице, нервная шатенка мигом отступила назад, продолжая держать, условленную правилами, дистанцию.

Не проронив и слова благодарности, принимая ее помощь как должное, я окончательно закрепила семейную печать на кремовом конверте.

- Ответ семьи Варлаам. Позаботься, чтобы письмо было отправлено до заката.

Несколько резким кивком горничная выразила согласие и покинула мои покои.

Не успела я посетить дворец Королевы*, как мой старый знакомый не замедлил напомнить о себе.

«Может это не игра мнительного воображения, и он действительно влюблен в меня?»

Как я и предполагала ранее, неизвестный парень оказался незначительным бароном, сыном виконта де Варлаам.

От автора:

Сургуч — окрашенная плавкая смесь, состоящая из твёрдых смол и наполнителей, используемая в 18 веке для закрепления печатей на письмах/посланиях/документах.

Дворец Королевы – основной жилой дворец жены короля, предназначен для проживания в нем исключительно самой королевы. В отличие от дворца Афродиты, дворец Королевы не используется для проведения балов и приемов, ограничиваясь лишь небольшими рандеву с мужем/иногда любовником и встреч родственников/личных гостей.