Пока Рейрин спешно покидала дворец Коки, Гёмей всё ещё колотил в тяжелые главные ворота.

— Открывайте!

В его голосе, обычно исполненном ледяного монаршего достоинства, сейчас отчётливо звенело отчаяние.

Внезапно заметив, как стремительно стемнело, Гёмей недоуменно вскинул голову и тихо ахнул. Безоблачное небо, ещё недавно резавшее глаза слепящей синевой, затягивало свинцовыми тучами.

— Потоки энергии нарушены…

Носитель ауры дракона, он острее любого смертного ощущал возмущение эфира в этом месте.

Энергия трепетала. Билась в агонии. Казалось, сама природа содрогалась от ужаса перед тем, что жизнь Императрицы Кеншу – матери нации и хозяйки стихии земли из дома Ко – висит на волоске.

«Нельзя поддаваться панике».

Он сжал кулаки, гася накатывающую тревогу.

Одно дело – беспокоиться за близкого человека, и совсем другое – терять самообладание. Ему, Наследному принцу, подобная слабость непозволительна, даже если его собственная мать при смерти.

«Наследный принц…»

Губы Гёмея скривились в горькой усмешке.

— Ваше Высочество! П-посмотрите на эти зловещие тучи! Умоляю, вернемся в главный дворец! Здесь небезопасно!

— Истинно так. Вы – драгоценный сосуд, на котором зиждется будущее всей империи Эй. Вам нельзя соприкасаться со скверной болезни!

— Девичий двор – это лишь женская обитель. Ваш долг – немедленно вернуться туда, где вам надлежит править. Озаренные вашей могучей аурой дракона, и сам Сын Неба, и все обитатели главного дворца обретут покой!

Евнухи наперебой тянули его за рукава. До смерти напуганные тем, что принц продолжает ломиться в зачумленный дворец, они талдычили одно и то же, словно заведённые куклы.

Они свято верили, что наследника нельзя подвергать риску заражения. Но куда больше они жаждали спасти собственные шкуры, вернув мощную энергию Ян Гёмея в безопасный главный дворец.

Безупречно вести государственные дела, молниеносно отдавать приказы и укрывать всех под щитом своей драконьей ауры. Вот чего требовали от человека, носящего титул Наследного принца.

«Наследный принц, Наследный принц, Наследный принц».

Быть справедливым. Быть непогрешимым. Таковы принципы, которые Гёмей сам для себя выковал.

Но следуя этим принципам, он оказался в клетке. Он не мог ни навестить умирающую мать, ни броситься с извинениями к девушке, перед которой так страшно, так непоправимо ошибся.

— Ваше Высочество, эти тучи…

— Зовите жрецов, – низким, ровным голосом оборвал Гёмей евнуха, с мольбой подавшегося вперед. – Я приказывал начать молебен в час Овцы. Распорядитесь начать на полчаса раньше и объявите об этом во всеуслышание. Народ должен видеть, что меры принимаются незамедлительно – это успокоит умы.

— Слушаюсь…

— Ещё раз вбейте лекарям в головы приказ о строжайшем молчании. Слухи о состоянии больной чаще всего утекают вместе с рецептами. Смените стражу у всех ворот на глухонемых или тех, кто умеет держать язык за зубами. Главный шукан уже подготовил списки надежных людей – заберите их в караульной. Разошлите Девам во все дворцы первосортный шёлк как награду за участие в празднике. Это отвлечет их внимание. Увлекутся вышивкой – сами не захотят высовываться из покоев.

— Б-будет исполнено.

— Я уже отправил личное донесение Его Величеству. В главном дворце пресекайте любые слухи о тяжёлом состоянии Императрицы. Напротив, ведите себя так, будто симптомы лёгкие. Пустите слух, что у неё достаточно сил, чтобы лично принять мой визит.

Получая чёткие указания одно за другим, евнухи торопливо закивали.

Но тут Гёмей добавил:

— Однако, чтобы распускать эти слухи, вы должны вернуться в главный дворец первыми. И с улыбками на лицах.

Их лица мгновенно вытянулись:

— Но как же…

— Пятнадцать минут, – Гёмей опустил глаза. – Больше я здесь не задержусь. Оставьте меня одного.

Подавленные властным, не терпящим возражений тоном, евнухи переглянулись и понуро поплелись прочь.

Гёмей вновь повернулся к наглухо запертым створкам.

Больше не повышая голоса, он мягко приложил ладонь к холодному дереву.

— …Откройте.

За этими воротами находились две самые дорогие ему женщины.

Мать, перед которой он преклонялся, и девушка, научившая его любить.

Обе – и Кеншу, и Рейрин – принадлежали к гордому дому Ко. Гёмей прекрасно знал: ни одна из них не желает, чтобы её защищали. Особенно мать. Ворвись он сейчас к ней в покои, Кеншу лишь презрительно фыркнет: «Раз у тебя столько свободного времени, иди и защищай тех, кто в этом нуждается».

Но Рейрин…

О своей драгоценной «Бабочке» он не мог не тревожиться.

— Ты ведь пошла сюда, верно, Рейрин?

Перед мысленным взором вновь возникла её удаляющаяся спина. Как она уходила от сарая, ни разу не оглянувшись. Он знал: за хрупким изяществом Рейрин скрывается стальной стержень и пугающее, слепое упрямство. И что под маской безмятежной улыбки она способна на такое безумство, от которого у него кровь стынет в жилах.

Ради спасения Императрицы она с легкостью пожертвует собой. В чужом теле Девы Шу она ворвется в оцепленный дворец Коки, будет голыми руками ухаживать за чумной больной и без колебаний сойдется в схватке с обезумевшей Шу Кейгецу. Если она увидит хоть крошечный шанс спасти Императрицу – вцепится в него мертвой хваткой, даже если сдирает кожу с пальцев и падает в обмороки. Именно потому, что он всё это знал, Гёмей не находил себе места.

— Рейрин. Позволь мне поговорить с тобой…

Больше всего на свете он жаждал вымолить у неё прощение.

Её спокойный голос. Это безжизненное, пустое лицо, с которым она бросила, что больше ничего от него не ждет – всё это раз за разом вспарывало его память.

Она была ему слишком, слишком дорога.

Увидев, как она падает за перила, он впервые в жизни захотел убить женщину – Шу Кейгецу. Он так радовался теплу её тела, когда она доверчиво прижималась к нему; его сердце дрогнуло от её первых слёз. Он поклялся оградить её от любой печали, закрывая глаза на все странности и шёпоты за спиной.

И в итоге именно он, своими собственными руками, нанёс ей самую страшную рану.

— Прошу!.. – Гёмей в последний раз в отчаянии ударил кулаком по створке.

И тут…

— В чем дело? Как видите, на воротах Дворца Коки висит печать карантина. Если дело срочное, излагайте суть здесь.

Впервые из-за ворот раздался ответ.

Строгий, холодный женский голос.

Служанка, обладающая достаточными полномочиями, чтобы прогнать кого угодно по своему усмотрению. Значит, кто-то из верхушки «жёлтых». Главная фрейлина Императрицы сейчас наверняка не отходит от ложа больной. А значит, это Тосецу – старшая фрейлина Девы.

Гёмей резко подался к щели между створками:

— Тосецу. Это ты, Тосецу? Скажи, сюда приходила Рейрин… то есть, Шу Кейгецу?

— !..

По ту сторону раздался судорожный, сдавленный вздох.

Этого оказалось достаточно.

«Она знает».

— Открывай.

— …

— Ко Тосецу. Ты смеешь игнорировать прямой приказ Наследного принца? Открывай немедленно.

Его голос упал до угрожающего шепота, и ворота наконец робко приоткрылись.

Как он и предполагал, на камнях двора, низко склонив голову, стояла на коленях Тосецу.

— …Приветствую Ваше Высочество Наследного принца.

— Дело не терпит отлагательств, оставь церемонии. Встань. Я не собираюсь мешать лечению Её Величества, так что отвечай коротко. Приходила ли сюда Шу Кейгецу?

— …

Обычно бесстрастное, кукольное лицо Тосецу окаменело.

После долгого, мучительного колебания она тихо выдохнула:

— …Да.

Гёмей не выдержал и, шагнув вперед, вцепился ей в плечи:

— Значит, ты… всё знаешь?

— …

— Отвечай, Тосецу!

Даже прозванная «Ледяной служанкой» Тосецу побледнела, столкнувшись с первобытной яростью дракона.

Но, упрямо сжав губы и отведя взгляд, она процедила:

— …Я не могу вам сказать.

Ответить так на вопрос, в котором даже не прозвучало, что именно она знает – это и было лучшим подтверждением.

Вспыхнув от гнева, Гёмей сорвался на крик:

— Почему?! Почему не можешь?! Рейрин поменялась телами с Шу Кейгецу, так?! Эта дрянь украла её жизнь, а?! Твою госпожу растоптали и бросили умирать, а ты даже не соизволила доложить об этом?!

— Потому что это моё наказание! – не выдержав, сорвалась на крик Тосецу.

Её узкие глаза, всегда такие спокойные, впервые на памяти Гёмея лихорадочно блестели от подступающих слёз.

— Я не только не распознала, что моя драгоценная госпожа в беде, но и собственными руками загоняла её в угол! Я, та, кто остался глух к безмолвному крику о помощи! Та, кто не протянул руку утопающей! И теперь я наказываю саму себя тем, что стою в стороне и не вмешиваюсь, хотя всё моё нутро воет от желания разорвать эту тварь на куски!

— Что?..

— Ваше Высочество – единственный человек, способный перевернуть ситуацию вопреки воле госпожи Рейрин. И именно поэтому я не смею рассказать вам подробности! И пропустить вас во дворец – тоже!

Её всю трясло от сдерживаемой бури. Слушая этот отчаянный, надломленный голос, которым Тосецу словно пыталась убедить саму себя, Гёмей всё понял.

Она тоже жаждет рассказать. Она до смерти хочет обрушить кару на Шу Кейгецу, укравшую тело Рейрин и бросившую её в пекло. Но Тосецу скована приказом госпожи и собственным чудовищным чувством вины.

— Рейрин запретила тебе, так?..

— …

— Зная твою фанатичную преданность… ты не выдашь её даже под страхом смерти. И плевать тебе на приказы Наследного принца.

Гёмей слишком хорошо знал характер этой женщины, преданной своей госпоже до мозга костей. Упрямство стихии земли, помноженное на бурные, разрушительные эмоции стихии воды, сфокусированные на одном-единственном человеке. Если Тосецу встанет на пути, страшнее противника не найти. Она скорее перережет себе горло, чем нарушит клятву молчания перед Рейрин – даже столкнувшись с абсолютной властью будущего императора.

— Ты сказала, что не можешь говорить, потому что я изменю ситуацию?

— …

— Потому что в моих руках власть? Потому что я уничтожу Шу Кейгецу против воли Рейрин?

Спрашивая об этом, он невольно рассмеялся – хрипло и жалко.

«Наследный принц, Наследный принц». Какая нелепая, смехотворная должность.

Он – будущий император, обладающий безграничной властью над девичьим двором. Он мог бы спасти Рейрин по щелчку пальцев, легче, чем кто-либо другой. Но именно он упустил эту возможность. Хуже того – скованный долгом и статусом, он даже не мог вовремя попросить прощения. А теперь ему отказывают в праве вмешаться, ссылаясь на ту самую власть, которая должна была служить щитом.

Его захлестнула волна отчаяния, гнева и пронзительного чувства собственной ничтожности.

Поддавшись дикому порыву, Гёмей вскинул руки, вцепился в императорскую корону и резким движением сорвал её с головы.

— Ваше Высочество?!

— Пропусти меня, Тосецу. Прошу.

Он грубо выдернул шпильки, распуская тугой пучок. Волосы, секунду назад уложенные в безупречную прическу монарха, тяжёлым шёлком рассыпались по плечам, подхваченные холодным ветром.

Сейчас перед ней стоял не холодный и идеальный Наследный принц. Это был просто мужчина. Растрепанный, раздавленный чувством вины и до смерти напуганный за любимую женщину.

— Ваше Высочество, что вы творите!..

— Клянусь, я не стану размахивать своей властью понапрасну. Поэтому, умоляю… позволь мне увидеться с Рейрин.

Тосецу, вынудившая безмерно гордого принца снять корону и преклонить голову, отшатнулась.

Ему не нужны были слова. Отчаянная искренность Гёмея била наотмашь, пронзая до самых костей.

— Умоляю.

— …

После долгой, звенящей тишины Тосецу судорожно выдохнула. И медленно сделала шаг назад, освобождая проход.

С протяжным скрипом тяжелые створки ворот медленно распахнулись.

— !.. Благодарю, Тосецу.

— В конце концов, простая служанка не вправе отказывать Его Высочеству Наследному принцу.

Распахнув ворота, Тосецу сделала свой выбор.

Госпожа повелела считать молчание наказанием. И Тосецу всем сердцем желала исполнить этот приказ. Но ещё отчаяннее она жаждала кары для той, что подставила её госпожу. И, прежде всего, – кары для самой себя.

«Рейрин-сама. Вы слишком милосердны. И той женщине, и мне нужна куда более суровая расплата».

Кто-то должен восстановить справедливость и стать для Рейрин щитом, раз уж она сама так добра. Стоящий перед ней мужчина не дрогнет, обрушив на виновных молот правосудия. Пусть он и поклялся не пускать в ход свою власть, он всё-таки Наследный принц. Истинный носитель ауры дракона.

— Прошу, сюда.

Она жестом пригласила Гёмея войти. И в этот миг, физически ощущая, как долго сдерживаемые эмоции прорывают плотину, Тосецу выдохнула:

— По дороге я расскажу вам всё, что знаю.

Стоит лишь раз дать слабину, и удержать поводья разума становится невозможно.

Осознав, с какой неумолимостью её захлестывает собственная бурная природа стихии воды, Тосецу лишь горько скривила губы.

***

Скри-и-и-ип…

Тяжёлые створки ворот нехотя распахнулись внутрь.

— Глава! Ну же, Глава! – надрывался Бунко, повиснув на рукаве начальника. – Пусть вы Главный шукан из дома Ген, но даже вам нельзя просто так взять и вынести из хранилища национальное сокровище – лук, изгоняющий демонов! В этом мире существуют правила! Сначала отправляются запросы в профильные ведомства, обосновывается необходимость, получается официальное разрешение, и только потом…

— Заткнись.

Шинъу с каменным лицом оборвал нытье подчиненного.

Они шли по коридору, ведущему к стрельбищу. Небо над крышами стремительно затягивало густыми тучами. Почувствовав, как посреди летнего дня потянуло ледяным сквозняком, Шинъу нахмурил точеные брови. Атмосфера во Внутреннем дворе сгущалась, становясь всё более зловещей.

А его непутёвый помощник, беспечно ляпнув: «Заткнись – это как-то грубо!», умудрился ещё и преградить ему путь. Шинъу раздражённо отшвырнул его в сторону.

— Критическое состояние Её Величества Императрицы – это катастрофа государственного масштаба. Хочешь сказать, на поле боя, прежде чем пустить стрелу во врага, ты будешь бегать и собирать у всех справки с разрешениями?

— Да! Буду! Потому что мои главные враги – это начальники-самодуры и вельможи, требующие невозможного! Пока я не подстелю себе соломку, я даже за тетиву не возьмусь!

— Болтун.

Быстрым шагом выйдя на стрельбище, Шинъу наконец удостоил Бунко тяжёлым взглядом:

— Всё, что произойдет дальше – исключительно моя ответственность. На ведомство Шуканов не падает и тени подозрения. Я даже в рапорт внесу, что ты грудью вставал на защиту лука. Так что закрой рот.

— А, внесёте? Ну тогда я могила.

Меркантильный писарь мгновенно высушил крокодильи слёзы и проворно отскочил с дороги. Более того, он подтащил из угла какой-то стул и с комфортом развалился на нем, всем своим видом объявляя перерыв.

— Получается, теперь вы, Глава, будете тянуть тетиву и молиться о выздоровлении Её Величества? Признаться, я удивлён. Вы же терпеть не можете все эти проклятия и суеверия.

— Обычно не терплю. Но факт остается фактом: пока Шу Кейгецу стреляла из лука, болезнь Ко Рейрин-сама отступала. Возможно, в древних реликвиях и впрямь сокрыта реальная сила.

Шинъу скользнул взглядом по ряду мишеней, выбирая позицию.

— К тому же, раз уж главная злодейка девичьего двора рвалась натянуть лук ради спасения Императрицы, я, как Главный шукан, просто не имею права отсиживаться в стороне.

Тон был ровным, но в нем звенела непреклонная сталь.

Перед мысленным взором вновь возникла Дева дома Шу, умоляющая принца отдать ей лук.

«— Умоляю. Дайте мне лук».

Женщина, которая даже перед лицом дикого зверя не проронила ни звука мольбы, изменилась до неузнаваемости. Шинъу, кажется, впервые в жизни видел человека, который так отчаянно, до исступления искал силы ради спасения чужой жизни – жизни человека из враждебного клана.

«Его Высочество мог бы обойтись с ней и помягче».

Впрочем, Шинъу понимал: Гёмей просто испугался за саму Кейгецу. Оружие, которое Главный шукан сейчас сжимал в руке, казалось тяжёлым даже для него, прожжённого воина. Такую махину категорически нельзя было снова давать в руки женщине, которая уже стерла ладони в кровь и падала в обмороки от истощения.

«Но… значит ли это, что Его Высочество начал признавать Шу Кейгецу?»

Гёмей ведь должен был её ненавидеть. Однако на празднике Шинъу отчетливо видел в глазах принца искреннее восхищение. И ту болезненную гримасу, исказившую его лицо при виде окровавленных бинтов на её руках.

Отношение принца к Деве Шу определённо смягчилось. Он даже не бросил её в темницу за дерзость, позволив просто уйти.

«…Или нет? Кажется, Его Высочество был чем-то потрясен».

Сердце кольнуло странное предчувствие, но Шинъу тут же задавил его. Копаться в чувствах Наследного принца – не его ума дело.

Его долг как Главного шукана – поддерживать порядок во Внутреннем дворе и безжалостно устранять любые угрозы.

«Я не вправе перекладывать свою работу на плечи Девы. Взять в руки оружие и отогнать беду – моя прямая обязанность».

Он крепче перехватил массивную рукоять.

До этого момента Шинъу ждал в ведомстве, почти уверенный, что Шу Кейгецу попытается выкрасть лук силой. К его удивлению, она так и не появилась. Видимо, бросилась искать другой способ спасти Императрицу.

«Ну и славно», – хмыкнул про себя Шинъу.

Незачем ей нарушать законы, навлекать на себя гнев Гёмея и надрывать жилы. В руках Шинъу, в чьих венах течёт кровь Императора и стихия воды дома Ген, изгоняющий демонов лук сработает куда мощнее.

Увидев, что небо окончательно заволокло чернильными тучами, он решил заставить тетиву петь собственными руками.

«Пора исполнить долг. …Я тебе не уступлю».

Стоило закрыть глаза, как перед ним вновь всплыло её лицо. Лицо женщины, смотревшей на него прямо, без тени страха или заискивания. Но стоило ему перехватить этот взгляд, как она тут же равнодушно отворачивалась и уходила прочь.

Именно эта ускользающая дерзость цепляла Шинъу больше всего.

Внезапно он поймал себя на совершенно мальчишеском, глупом порыве: ему до одури хотелось поймать эту бабочку, танцующую на ветру.

«— Если у вас нет доказательств, значит, и факта преступления нет».

Кровь закипела.

Это был чистый, первобытный азарт охотника, загнавшего редкую дичь.

«Подожди немного, Шу Кейгецу».

Вложив весь свой вспыхнувший боевой дух в оружие, Шинъу плавно принял стойку.

Он был виртуозным лучником. С его ростом, чудовищной силой и воинственной кровью Ген для него не существовало непокорного оружия. Говорили, что на поле боя сотня его стрел косит тысячу врагов. Всадить в мишень пару сотен стрел, чтобы отогнать заразу – для него это была легкая разминка.

А потом – быстро раскидав рутину, он неспешно и со вкусом загонит Шу Кейгецу в угол.

Безупречно отточенным движением он наложил стрелу и потянул тетиву к скуле. То самое натяжение, от которого любая женщина покрылась бы холодной испариной, у Шинъу вышло плавным и естественным, как танец.

Упругое дерево изогнулось, словно ластясь к руке хозяина. Абсолютное слияние с оружием. В этом и заключался истинный талант прямых потомков дома Ген.

Слиться с луком в единое целое, сделать его продолжением своего дыхания…

— ……!

Глаза Шинъу в ужасе распахнулись.

Звериный инстинкт взвыл об опасности.

ДЗЫНЬ..!

Национальное сокровище лопнуло с оглушительным треском. Освобожденная тетива хлестнула с такой чудовищной силой, что распорола воздух у самой щеки Шинъу, едва успевшего отшатнуться.

Лопнувшая струна мертвой змеей обвилась вокруг его запястья. Огромный лук жалко повис в руке, словно из него разом выкачали всю жизнь.

— Э-э-э-э?! Л-лук сломался?! – истошно завизжал подскочивший Бунко.

— ……

Шинъу стоял с потемневшим лицом, тупо глядя на обрывок в своей руке.

— Ч-что делать?! Глава, что нам делать?! За порчу национального достояния положена смертная казнь! Я же говорил, я предупреждал – не тяните с такой дурной дурью!

— Нет.

Проигнорировав вопли подчиненного, схватившегося за голову, Шинъу тихо произнес:

— Разве может лук, переживший века, сломаться от простой физической силы? На нем сотни лет не меняли тетиву, и она ни разу не подвела. Это оружие настолько прочное, что, по легендам, резало пальцы тем, кто пытался натянуть его вполсилы.

— Тогда какого хрена она лопнула именно сейчас?!

— ……

Шинъу промолчал, задумчиво оглаживая мертвое дерево.

До излома лук лежал в его руке абсолютно покорно. Когда он целился, казалось, оружие само ластится к нему.

«Нет. Не ластится. Скорее…»

Льнет. Ищет защиты.

Глядя на изувеченную реликвию, Шинъу нахмурился ещё сильнее.

Не прозвучит ли полным бредом мысль о том, что лук… чего-то боялся?

Что, оказавшись в знакомых и сильных руках хозяина из дома Ген, оружие наконец расслабилось, сбросило невыносимое напряжение – и именно этот сброс разорвал его изнутри?

«Изгоняющий демонов лук был кем-то подавлен?»

Мысль казалась дикой. Но это интуитивное, не поддающееся логике озарение легло на сердце Шинъу бетонной плитой.

«Кем? Или чем?»

Это могучее оружие само по себе излучало первобытную гордость. Лук, чей звон обращал в бегство демонов хвори, а выстрел стирал их в порошок. Невозможно представить, чтобы он испугался какой-то там болезни, напавшей на Ко Рейрин.

Лук, выкованный лучшими мастерами дома Ген, повелителями воды и войны, пронзал любую броню и не боялся даже ревущего пламени.

Единственная сила в мире, способная превзойти эту мощь – это…

«…Энергия Земли?»

Земля поглощает Воду. Тяжелая твердь усмиряет бурные потоки.

Внезапно разрозненные куски головоломки сошлись в одну ослепительную линию, и сердце Шинъу ударилось о ребра.

Шу Кейгецу. Женщина, которая шесть часов подряд натягивала лук, абсолютно несовместимый с её природой.

Сначала стрелы уходили в «молоко», но с каждым выстрелом точность пугающе росла, пока она не начала вбивать их точно в яблочко.

Она словно ломала волю оружия. Словно подавляла сопротивляющуюся энергию Воды колоссальным давлением стихии Земли.

— ……

Широко распахнутыми глазами Шинъу уставился на мишень.

Туда, где в самом центре гордо торчала единственная стрела, возвышаясь над горой щепок в земляной насыпи.

Её стойка при стрельбе была безупречна. Прямая спина, ни капли лишнего напряжения в мышцах, ледяной, непоколебимый взгляд. Точно такой же танец она исполнила на празднике. Стальной стержень внутри и грация бабочки, играющей с ветром, снаружи.

Осанка, вызывающая трепет даже у бывалого воина.

Но ведь он уже видел это. На бесчисленных дворцовых церемониях. В танцах.

— Не может быть…

Он вспомнил, как «Шу Кейгецу» в грязном сарае изящно прижала ладонь к щеке и мягко улыбнулась.

И только сейчас его ударило осознанием: вот откуда взялось это мучительное чувство дежавю.

Именно этот жест всегда делала «Бабочка Его Высочества», Ко Рейрин, когда смущалась.

Любимица принца, с которой он, Главный шукан, почти не пересекался из-за её затворнического и безупречного поведения. Но да, эти плавные, перетекающие движения, этот бархатный тон и, главное, эта завораживающая, неземная красота танца – Шинъу мог воскресить всё это в памяти до мельчайших деталей.

«— Если вы и впрямь тот мудрый и добрый кузен, о котором все говорят…»

Она, так естественно, с такой теплотой назвавшая Гёмея «кузеном».

«— Если дрожать от страха перед укусом ещё до того, как тебя укусили – никаких сил не напасешься, верно?»

Она, с её пугающей, ненормальной привычкой смотреть в лицо смерти.

«Ко Рейрин», которая после ночи Танабата вдруг сорвалась с цепи, начала вешаться на Гёмея и валяться в постели до обеда.

И «Шу Кейгецу», которая внезапно стала одержима тренировками и одаривала милосердными, теплыми улыбками даже цепных псов Шуканов и простых служанок.

— Так вот оно что..!

— Глава?!

Бунко взвизгнул, когда Шинъу швырнул обломки лука на землю и резко развернулся.

— Эй, стойте! Куда вы?! А мне что делать?! Вы же обещали вписать в рапорт, что я тут ни при чем!!

— Я во дворец Шуку.

— Ч-чего?..

В спину стремительно удаляющемуся Шинъу полетел отчаянный, полный паники вопль побледневшего писаря:

— З… Запишитеееее!!

＊＊＊

Тем временем у черного хода Дворца Шуку одна девушка согнулась пополам, тяжело задыхаясь, пока вторая бережно поддерживала её под руку.

— Держитесь, госпожа Кейгецу! Главное – выдыхать, а не вдыхать. Как роженицы: «хи-хи-фу»!

— Ха-а… ха-а… Эй, послушай… я вообще-то только на ноги встала после болезни…

— Верьте в силу духа! С правильным дыханием даже ослабленное тело способно на марафон. Уж я-то знаю.

Рейрин бодро сыпала советами, ни на секунду не сбавляя темпа. Кейгецу задыхалась настолько, что у неё не хватало воздуха даже на ругательства.

После той скомканной беседы Рейрин утащила её из Дворца Коки через какую-то собачью лазейку в стене, о которой даже стража не подозревала. Всю дорогу они мчались напролом, продираясь сквозь кусты под девизом «так короче», лишая Кейгецу всякой возможности задать хоть один вопрос.

Совершенно не понимая, во что её втянули, Кейгецу добежала до самых задворков Дворца Шуку – к тому самому обветшалому сараю, куда сослали «Шу Кейгецу».

— Госпожа Дева!

Стоило им вломиться в ухоженный сад, как Рири, нервно мерящая шагами землю перед сараем, вскинула бледное как мел лицо.

Заметив их вдвоем, фрейлина опешила, растерянно переводя взгляд с одной на другую.

— Обмен телами прошел успешно?..

— Рири, простите! Оставим это на потом. У нас есть дела поважнее!

— Эй, ты! Чего столбом застыла?! Останови эту сумасшедшую!

— А, понятно. ещё не поменялись.

Глядя, как «Шу Кейгецу» (с душой Рейрин) прет напролом, словно дикий кабан, а бледная «Ко Рейрин» (с душой Кейгецу) истерично вопит, Рири мгновенно оценила ситуацию.

Проигнорировав перекошенное лицо фрейлины, Рейрин пронеслась через сад и выудила из темного угла небольшой кувшин. А затем, сияя от радости, резко развернулась к спутницам:

— Нашла! Он здесь, госпожа Кейгецу! Смотрите, вот она – сороконожка, выжившая в королевской битве!

— Откуда у тебя эта мерзость?!

— Э-э… ну, как бы вам сказать…

В ответ на истошный вопль Кейгецу Рейрин смущенно приложила ладонь к щеке.

Она принялась сбивчиво объяснять: изначально она хотела скормить мышам тех самых мерзких жуков, которых Рири когда-то подкинула ей в постель из вредности. Но, решив не пачкать личные вещи настоящей хозяйки тела, Рейрин из деликатности сбросила весь этот шевелящийся ком в единственный подвернувшийся под руку пустой кувшин из-под масла. Спустя несколько дней сороконожка сожрала всех соседей, включая пауков, и осталась единственной выжившей.

— Признаться, я раньше никогда не разводила сороконожек… Судя по их габаритам, я была уверена, что они не станут драться с пауками, но крупно ошиблась. К тому же, мыши почему-то побрезговали их есть. Вот эта малышка в итоге и выжила.

— То есть ты… просто из вежливости случайно сотворила сосуд Гу…

Даже Рири, самолично собиравшая этих насекомых, впала в ступор.

А когда Рейрин огорошила её новостью, что смертельная болезнь Императрицы вызвана проклятием, и что за всем этим стоит Благородная супруга Шу, фрейлина и вовсе лишилась дара речи.

— Благородная супруга Шу желала любой ценой отдалить меня от Её Величества, поэтому и подговорила госпожу Кейгецу на этот обмен. Более того, заполучив желаемое, она явно планировала убить госпожу Кейгецу, чтобы замести следы и свалить всю вину на госпожу Кин Сейку.

— Свалить вину на Дворец Кинмей? Выходит, тот приказ травить вас – это тоже…

— Дело рук Благородной супруги Шу, вне всяких сомнений. Раз уж я не сгинула на Ритуале Звериного поиска, она решила использовать фрейлину, затаившую на меня злобу, чтобы затравить меня до смерти. Ну, как видите, этот план тоже с треском провалился.

Рейрин вновь прижала ладонь к щеке и с легкой усмешкой добавила: «В конце концов, такими милыми шалостями даже котенка не сживешь со свету». Рири не нашла в себе сил ни подтвердить, ни опровергнуть это заявление, лишь натянуто улыбнулась.

Настоящая Шу Кейгецу наверняка испустила бы дух от одного только переезда в этот грязный сарай, а от малейшей травли окончательно тронулась бы умом. И это было бы абсолютно нормальной человеческой реакцией! А вот Ко Рейрин, которая обустроилась здесь с комфортом и откровенно наслаждалась жизнью, была настоящей сумасшедшей.

«Бабочка… Это же вроде метафора чего-то хрупкого и нежного, нет?..»

Глядя на пышущую звериной энергией Рейрин, Рири тупо уставилась в пустоту. Настоящая Шу Кейгецу, чьим вторым именем всегда было «высокомерие», сейчас забилась в угол. Видимо, хрупкое тело Рейрин наложило свой отпечаток: она вела себя тише воды и взирала на «соседку» со священным ужасом.

— Короче говоря, вот так вы и создали идеальный сосуд Гу.

До Рири наконец дошел весь масштаб катастрофы, и её пробрал ледяной озноб.

«Та женщина в белом… Это была Благородная супруга Шу? Она организовала обмен телами, она покушалась на жизнь госпожи Рейрин, она же бросила Шу Кейгецу умирать в этом сарае. Неужели она дергала за все ниточки с самого начала?»

От одной лишь мысли, что глава их Дома решилась на столь чудовищное преступление – убийство самой Императрицы, – у Рири кровь застыла в жилах.

Рейрин рассуждала об этом так обыденно, словно обсуждала погоду. Но ведь Благородная супруга Шу целенаправленно пыталась сжить со свету и саму Ко Рейрин! Учитывая тяжесть измены, весь Дом Шу могли запросто стереть с лица земли.

— Боже милостивый… Что же натворила госпожа Благородная супруга…

— Увы, Рири, у нас совершенно нет времени на панику. Нужно как можно скорее завершить ритуал обратного проклятия и спасти Её Величество.

Спокойный, как водная гладь, но непреклонный голос Рейрин мигом привел побелевшую фрейлину в чувство.

— Д-да, вы правы… – пробормотала она, но вдруг что-то вспомнила и резко вскинула голову. – Постойте. Пока вы бежали сюда, вы случайно не столкнулись с Его Высочеством?

— А? При чем тут Наследный принц?

Рейрин удивленно моргнула, и Рири торопливо затараторила:

— Дело в том, что вскоре после вашего побега через стену, к воротам Дворца Коки примчался Наследный принц. Наплевав на печати карантина, он колотил в створки и требовал открыть! И…

Фрейлина замялась, но всё же выпалила:

— Он кричал: «Подожди, Рейрин!» Он был абсолютно уверен, что «Ко Рейрин» не сидит взаперти, а только что вбежала во Дворец Коки снаружи.

Рейрин и Кейгецу потрясенно переглянулись, затаив дыхание.

— Выходит…

— Раскрылось. Его Высочество всё понял..!

— Не может быть. Буквально полчаса назад мне казалось, что он ни о чем не подозревает… – Рейрин озадаченно нахмурила брови.

Рири виновато опустила голову:

— Его пытались удержать евнухи, да и Дворцу Коки сейчас явно не до гостей, так что, возможно, он отступил. Я испугалась, что если он решит проверить этот сарай, здесь должен быть хоть кто-то, способный замять ситуацию. Поэтому я убежала, не досмотрев скандал до конца. Простите.

— Вы всё сделали правильно, Рири. Поднимите голову. Вам не за что извиняться.

Рейрин произнесла это твердо, но сама в растерянности потерла щеку. Где она прокололась – загадка, но Гёмей безошибочно раскусил подмену тел. Сейчас они в относительной безопасности лишь чудом: Рейрин силой утащила Кейгецу через стену Дворца Коки, на волосок разминувшись с погоней принца.

Рири права. Обнаружив, что покои пусты, он может рвануть прямиком сюда. При мысли о том, в какой он сейчас первобытной ярости, даже Рейрин – истинная жертва ситуации – помрачнела.

— Госпожа Кейгецу… Наверное, нам стоит сначала отменить обмен… – робко предложила она.

Но Кейгецу, до хруста сжав кулаки, упрямо мотнула головой:

— …Я ничего не буду отменять.

Услышав это, Рейрин промолчала, зато стоявшая рядом Рири взорвалась:

— Да хватит уже издеваться! Что значит «не буду»?! Ты сейчас не в том положении, чтобы диктовать условия!

Ненависть к настоящей Шу Кейгецу, копившаяся месяцами, наконец прорвала плотину. Отбросив всякий пиетет, фрейлина гневно сдвинула брови и обрушилась на бывшую хозяйку:

— Ты, завистливая сточная крыса! Повелась на дешевую лесть, прыгнула выше головы и украла тело у «Бабочки Его Высочества»! И что ты теперь творишь?! Заруби на своем тупом носу: у тебя нет ни малейшего права строить из себя невинную жертву! Если бы не твоя гнилая зависть, план Благородной супруги Шу так бы и остался влажной мечтой!

— …Заткнись, жалкая девка низшего ранга, – огрызнулась Кейгецу.

— Обломись, теперь я ношу серебристо-алый ранг! Да, я тоже попила крови у госпожи Рейрин, но я осознала свои ошибки и теперь служу ей верой и правдой! А ты?! Она тебе жизнь спасла, а у тебя ни грамма совести не проснулось! Имела бы хоть каплю чести – сама бы на коленях умоляла отменить этот проклятый обмен, чтобы искупить свое дерьмовое поведение…

— ЗАТКНИСЬ! – перекрыл её надрывный крик Кейгецу.

Лицо девушки исказила такая дикая гримаса, что она разом перечеркнула всю хрупкую красоту Ко Рейрин. Кейгецу бешено уставилась на служанку:

— Есть у меня совесть!

— Чего?

— У меня тоже есть смелость отвечать за свои поступки! Именно поэтому я и говорю, что сейчас НЕ МОГУ отменить обмен!

От такой отповеди Рири поперхнулась воздухом и вытаращила глаза.

— Что вы имеете в виду? – мягко спросила Рейрин.

Кейгецу упрямо отвела взгляд:

— И ритуал возврата тел, и запуск проклятия Гу жрут колоссальное количество энергии ци. Я физически не потяну оба ритуала за один день. …Если я солью резерв на отмену обмена, мне не хватит сил активировать Гу. Поэтому я отказываюсь.

То есть она ставит запуск проклятия – личную битву Рейрин – выше возвращения собственного тела и спасения собственной шкуры?

Пораженная Рейрин подалась вперед, но Кейгецу поспешно взмахнула руками:

— Только не пойми неправильно! Я делаю это не ради тебя! Я просто хочу прямо здесь и сейчас показать этой твари, которая так изощренно вытирала об меня ноги, где раки зимуют!

— Э-э… но вы же только что кричали, что хотите взять ответственность за причиненные мне неудобства… – невинно похлопала ресницами Рейрин.

— Заткнись, кому говорят! Ответственность… в смысле… Как Дева Дома Шу, я обязана собственноручно исправить то дерьмо, которое натворила Супруга из Дома Шу! Вот что я имела в виду!

Кейгецу начала сбивчиво оправдываться: мол, если она спасет Императрицу, ей смягчат приговор после раскрытия правды, да и вообще, это дело чести любого даоса… Но судя по тому, как отчаянно она запиналась и краснела, ни слова правды в этих отговорках не было.

Пока Рири переваривала услышанное, лицо Рейрин озарила нежная, теплая улыбка.

— Знаете, Рири… А ведь госпожа Кейгецу на самом деле невероятно милая.

— Ну… вам виднее… – только и выдавила из себя ошеломленная фрейлина.

Как бы там ни было, запуск Гу стал абсолютным приоритетом. Девушки спешно приступили к подготовке ритуала, ведь взбешенный Наследный принц мог ворваться в сад с минуты на минуту.

Рири на всякий случай вызвалась стоять на шухере у входа в сад. Рейрин и Кейгецу вытащили из сарая кинжал, чашечку с тушью и уселись прямо на пороге. По словам Девы Шу, механизм Гу требовал четырех шагов: зафиксировать цель, сконцентрировать энергию, влить заклинание и, в качестве финального аккорда, принести кровавую жертву.

— Первым делом мы фиксируем жертву на сосуде-носителе. В нашем случае – на этом кувшине из-под масла. Нужно смешать кровь с тушью и описать цель максимально детально. Чем точнее описание, тем чудовищнее расход энергии. Именно поэтому та стерва осилила лишь размытое: «Знатный человек во Дворце Коки». Но я сделаю иначе.

Кейгецу обмакнула ноготь в смесь туши и крови Рейрин – точнее, физической крови «Шу Кейгецу» – и принялась выцарапывать иероглифы прямо на стенке кувшина с сороконожкой:

«Паук, пожирающий знатного человека во Дворце Коки».

Выходит, истинной целью проклятия была не сама Благородная супруга Шу, а её мерзкий паук-марионетка.

— Заужая цель до конкретного насекомого, мы многократно усиливаем концентрацию и мощь проклятия, – пояснила Кейгецу.

— К тому же, чисто психологически проклинать мерзкого жука куда легче, чем живого человека, – понимающе кивнула Рейрин.

— …В любом случае, когда чужое проклятие разбивается, откат неизбежно бьет по самому заклинателю. Так что для неё исход один, – сухо пожала плечами Кейгецу.

Проигнорировав повисшую тяжелую тишину, даоска плавно перешла к чтению заклинания.

— Именем первозданного закона, установленного от сотворения мира, внемли моим словам…

Рейрин, сидевшая рядом и крепко сжимавшая кувшин, завороженно вслушивалась в ритм её голоса.

На первый взгляд Шу Кейгецу была абсолютно бездарна в изящной поэзии. Однако древние формулы проклятий в её устах обретали пугающий, гипнотический ритм и мрачную, первобытную красоту.

Судя по тексту, она восхваляла баланс Инь-Ян, призывая в помощь темную энергию Инь. Монотонно повторяя ключевые фразы, Кейгецу намертво вплетала цель в нити ритуала, в красках описывая, как её сороконожка разорвет и сожрет чужого паука.

В самом финале она выдохнула почти беззвучно:

— Помня суть сего, спешно, спешно, как велит непреложный закон – исполни.

Кровавые иероглифы на глине, словно откликаясь на её призыв, вспыхнули призрачным пламенем и впитались в стенки сосуда.

— Потрясающе… – благоговейно выдохнула Рейрин.

— Остался последний штрих. Убить жертву… то есть эту сороконожку.

Пока Рейрин сидела затаив дыхание, Кейгецу брезгливо сдвинула крышку сосуда.

— Убийство жертвы запечатывает ритуал. Предсмертная агония насекомого окрашивает магию во тьму, превращая её в яд. Только… иииик!

Из кувшина донесся омерзительный сухой шорох, и Кейгецу едва не выронила его из рук.

— Эта тварь сама по себе до одури ядовитая! И вообще… фу, какая же она мерзкая!

— Госпожа Кейгецу. Может, тогда это сделаю я? – робко предложила Рейрин, видя, как подругу передергивает от отвращения.

Она уже потянулась к рукояти кинжала – того самого, что Рири когда-то получила от загадочной женщины в белом, – но Кейгецу злобно цыкнула зубом и выхватила клинок первой.

— Я сама справлюсь! ещё не хватало доверять такое тебе – девчонке, про которую говорят, что она мухи не обидит!

— Ну, вообще-то, внешность обманчива. Я на удивление легко…

— Дилетантам слова не давали. Сиди и смотри, – отрезала Кейгецу, пропуская протесты мимо ушей.

Рейрин внимательно изучала её побелевшее лицо. Кейгецу вцепилась в кинжал обеими руками, словно в спасательный круг.

— Госпожа Кейгецу.

— Чего тебе? Помолчи хоть секунду.

Даоска судорожно сглотнула и потянулась дрожащей рукой к крышке.

Но Рейрин мягко, но непреклонно перехватила её трясущиеся пальцы.

— Искренне надеюсь, что ошибаюсь. Но вы ведь не собираетесь стянуть весь откат проклятия на себя и… тихонько умереть в одиночестве?

Кейгецу дернулась, словно её ударили хлыстом. Рейрин смотрела на неё пугающе пронзительным, насквозь видящим взглядом.

— Вы сами сказали: разрушенное Гу всегда возвращается к создателю. Убийство жертвы замыкает ритуал… Значит, мироздание признает заклинателем того, кто нанесет смертельный удар, верно? Выходит, если план с треском провалится, откат ударит именно по вам, госпожа Кейгецу?

— ……

— Ответьте мне. Мироздание фиксирует заклинателя по телу или по душе? Если вы убьете это насекомое, находясь в моем теле, кто понесет наказание?

Они сверлили друг друга взглядами долгих три вздоха. Наконец Кейгецу обессиленно выдохнула, словно опуская щит:

— С виду ты такая пустоголовая бабочка, но в критических мелочах пугающе проницательна.

— Вы не ответили на вопрос. По кому ударит откат?

— …По душе. Потому что энергия ци привязана к душе, а не к мясу. Если я прикончу тварь, то в случае провала вся мощь отката обрушится на меня. И плевать, в чьем теле я при этом нахожусь.

Значит, Кейгецу осознанно шла на верную смерть ради спасения Императрицы.

«Но почему?» – хотела спросить Рейрин, но даоска, предугадав вопрос, оборвала её, не отрывая взгляда от кувшина:

— …Потому что я не знаю другого способа.

— Что?

— Способа извиниться перед тобой. Способа искупить свою вину. И… способа оправдать чужие ожидания.

До боли сжав губы, Кейгецу порывисто обернулась. В её глазах плескалась злоба, но сейчас она как никогда походила на отчаявшегося, загнанного в угол ребенка.

— Всю мою жизнь никто не давал мне ни единого шанса! Никто не объяснял, что такое честь и гордость! Никто и никогда не ждал от меня ничего хорошего! Поэтому я просто не умею иначе! Не умею, понимаешь?! Но я… я до одури хочу сделать хоть что-то правильное!

Она выплевывала слова, словно защищаясь от ударов:

— Потому что ты назвала меня кометой! Я всю жизнь барахталась на самом дне, в грязи, но теперь… Пусть это будет полная бессмыслица, но я захотела совершить хоть один чертов поступок, которым смогу гордиться! Хоть раз вспыхнуть по-настоящему! Разве я не имею на это права?!

Её голос срывался на визг, но в этой первобытной, обнаженной искренности было что-то пронзительно прекрасное.

— Госпожа Кейгецу. – Голос Рейрин зазвучал тихо и бархатно. – Энергия кометы… и впрямь обладает ужасающей силой.

— Чего?

— Знаете, я ведь…

Девушка с лицом Шу Кейгецу с легкой ностальгией прищурилась, бросив мимолетный взгляд в небеса.

Сейчас над ними раскинулась пронзительная синева летнего дня. Но всего девять дней назад это же небо было усыпано мириадами холодных, равнодушных звезд.

— Я рассказывала, что загадала падающей комете два желания. Первое – крепкое здоровье. А второе… – Она перешла на едва уловимый, растворяющийся в воздухе шепот: – Я загадала найти друга.

Мягко улыбнувшись онемевшей от изумления Кейгецу, Рейрин продолжила:

— Не поймите превратно, я прекрасно осознавала свое феноменально привилегированное положение.

Рожденную в колыбели Великого Дома Ко, её с пеленок душили гиперопекой. И не только легионы нянек и служанок, но и сама родная тетя-Императрица, и кузен-Принц. Рейрин была пугающе хрупкой, балансирующей на грани жизни и смерти, и именно поэтому абсолютно все ставили её интересы на пьедестал.

Любая её оплошность мгновенно прощалась, любой чих встречался аплодисментами. Желания исполнялись ещё до того, как она успевала их озвучить. В её мире существовали лишь две категории людей: взрослые, взирающие на неё сверху вниз с приторной жалостью, и слуги, смотрящие снизу вверх как на божественное светило. Это был абсолютно безопасный, теплый, зефирный мир. Золотая клетка.

— Но, видите ли, в моих венах всё-таки течет кровь Дома Ко. Я не желала, чтобы меня вечно таскали на руках как хрустальную вазу! Я хотела ходить сама, твердо вбивая каблуки в землю. Я до одури устала от того, что все любят меня. Я хотела найти того, кого смогу любить сама.

Рейрин прекрасно знала о своем прозвище – «Бабочка Его Высочества». Да, она смущалась от столь возвышенного титула и чувствовала неловкость из-за нездоровой привязанности Гёмея. Но сильнее всего это прозвище её дико раздражало. Она никакая не бабочка. Она не бестелесный идеал, созданный лишь для того, чтобы им любовались издалека.

«Я хотела быть землей».

Рейрин опустилась на колени и зарылась пальцами в прогретую солнцем почву. Жирная, влажная, плодородная земля. Податливая на поверхности, но скрывающая в своих недрах несокрушимую, первобытную твердь.

Абсолютная константа. Люди ежедневно топчут её грязными сапогами, даже не задумываясь об этом, а она молча держит на себе вес всего живого в этом мире. Именно такой любви жаждала Рейрин. Растить. Поддерживать. Питать. Не быть беспомощным цветком в теплице, а стать тем монолитом, за которым можно укрыться от бури. Стать хотя бы равной.

«Как в те короткие, ослепительно яркие дни, что я провела в этом сарае».

Перед внутренним взором калейдоскопом пронеслись недавние воспоминания. Жгучая, неприкрытая ненависть, бьющая прямо в лицо. Первые неуклюжие попытки приготовить еду собственными руками. Часы упорных тренировок, которые никто не прерывал охами и вздохами. Первобытный гнев, вспыхнувший ради защиты чужой жизни. Искренняя, широкая улыбка – не ради того, чтобы успокоить свиту и скрыть адскую боль, а просто от чистой, звенящей радости…

«Если бы я призналась ей сейчас, что она – первый человек, посмотревший на меня с чистой ненавистью; что ради неё я впервые в жизни бежала до стертых ног; что благодаря ей я впервые ощутила себя живой… как бы перекосило эту упрямую мордашку?»

— Я всю жизнь мечтала стать для кого-то опорой, – тихо произнесла Рейрин. – Найти равного партнера. Того, кто не побоится наорать на меня, встряхнуть за плечи и выплеснуть в лицо не только приторный елей, но и настоящий, жгучий гнев.

Она подняла голову и посмотрела Кейгецу прямо в глаза. И хотя на губах играла сдержанная, скромная полуулыбка, весь её облик, даже в чужом теле, излучал несгибаемое достоинство истинной Ко Рейрин.

— Госпожа Кейгецу. Вы первый человек в этом мире, кто обрушил на меня живой, нефильтрованный шквал эмоций. Да, вы импульсивны, не умеете контролировать свои вспышки ярости, а решив загладить вину перед заклятым врагом, сходу готовы принести себя в жертву. Но вы абсолютно чисты в своих порывах. В вас сокрыто столько потрясающих качеств, которых я напрочь лишена.

Она расцвела той самой легендарной, ослепительной улыбкой «Бабочки», перед которой не мог устоять ни один человек во Внутреннем дворе:

— Окажете ли вы мне честь стать моим первым настоящим другом?

— Ч-чего?!

— О, можете даже не отвечать. Даже если вы пошлете меня к черту, я всё равно уже всё решила.

— А-а?!

Пока Кейгецу хлопала глазами, пытаясь переварить этот наглый ультиматум, Рейрин накрыла её ладонь, сжимающую рукоять кинжала, и переплела их пальцы.

— Если будем наносить удар, то только вместе. И откат проклятия тоже поделим строго пополам, договорились?

«Мы ведь теперь друзья».

Даоска беззвучно открывала и закрывала рот, как выброшенная на берег рыба, не находя слов от такой вопиющей наглости.

— Т-ты… ты вообще нормальная?!

— Абсолютно.

— Да ты просто больная на всю голову!

Стоявшая на стреме Рири то и дело косилась на их возню. В её обреченном взгляде читалась не паника, а глубокая, старческая усталость: «Господи, она опять за свое. Очередную жертву охмурила».

Но ровно в тот момент, когда очнувшаяся Кейгецу с решительным рычанием перехватила кинжал поудобнее…

— Советую вам остановиться.

Ледяной голос, раздавшийся со стороны прохода во Дворец Шуку, заставил всех троих резко обернуться.

— Что это вы тут устроили без моего высочайшего дозволения, Кейгецу?

Обладательницей этого низкого, сдавленного тона оказалась женщина, облаченная в ослепительно-алые шелка самого благородного кроя в этом дворце.

Благородная супруга Шу. Женщина, чья фарфоровая кожа и слегка опущенные уголки глаз всегда создавали иллюзию кроткой, беззащитной мягкости.

— Госпожа Благородная супруга..!

Рири, оказавшаяся ближе всех к незваной гостье, мгновенно покрылась холодным потом.

Брезгливо скользнув взглядом по фрейлине, которая рефлекторно сжалась и отступила на шаг, Супруга выплюнула:

— Не смей задирать нос так высоко, грязная чужеземка.

От её хваленой ауры всепрощающей, скромной праведницы не осталось и следа. Лицо, густо покрытое дорогими белилами, исказила маска первобытного, животного презрения. И этот жесткий, скрипучий голос один в один совпадал с голосом той самой «женщины в белом», которая в свое время брезгливо пнула Кейгецу, назвав её сточной крысой.

— Стража! Сюда! Шуканы! Эй, кто-нибудь! – истошно завопила Рири.

— Не надрывай связки, девка. Бесполезно. – Супруга хищно усмехнулась, глядя, как Рири в панике озирается на окна главного дворца. – С Её Величеством Императрицей – с этой мерзкой, гниющей сукой – стряслась страшная беда. Все цепные псы Шуканов стянуты к воротам Дворца Коки, а трусливые дворцовые курицы заперлись в своих покоях, дрожа от страха перед заразой. Сюда никто не придет.

От этого змеиного, ядовитого шепота, чеканящего слова как гвозди в крышку гроба, Рири парализовало. Воспользовавшись её оцепенением, Благородная супруга Шу стремительно двинулась к сараю.

Нет… не стремительно. Её походка была неестественно скованной. Женщина намертво вцепилась левой рукой в грудь, а правую ногу заметно приволакивала.

— Область сердца и правая нога… – севшим голосом прошептала Кейгецу, не отрывая взгляда от Супруги. – Эй. Куда попали твои стрелы?

— Одна в яблочко. И три кучно ушли в правый нижний край, – мгновенно считав логику вопроса, так же тихо отрапортовала Рейрин.

Девушки судорожно сглотнули и мрачно переглянулись.

Последние сомнения рухнули. Заклинателем Гу была Благородная супруга Шу во плоти.

— В-вы… Вы хоть осознаете, что натворили?! – взвизгнула очнувшаяся от ступора Рири.

Прямолинейная и безгранично преданная долгу фрейлина просто не могла уложить в голове весь масштаб этого чудовищного предательства. Отчаянно мотая головой, она сорвалась на крик:

— Какого дьявола вы полезли в черную магию?! Вы, вторая по могуществу женщина во всем Внутреннем Дворе! Зачем вам понадобилось марать руки в таком гнусном дерьме…?!

— НАЗАД, РИРИ! – истошно закричала Рейрин, вскинув голову.

В порыве праведного гнева Рири не просто обвиняла Супругу – она совершила фатальную ошибку, протянув руку, чтобы схватить ту за плечо.

— ЛОЖИСЬ!

Одного крика было мало. Рейрин вскочила на ноги и, как дикая кошка, бросилась наперерез фрейлине. Она всем весом врезалась в Рири, сбивая её с ног. И ровно в том месте, где долю секунды назад находилась шея служанки, с хищным свистом рассекло воздух сверкающее лезвие.

Благородная супруга Шу молниеносно выхватила из-за пазухи боевой кинжал.

— Запомни, дурёха: никогда не лезь с голыми руками на психа с оружием… Ах!

Не успела Рейрин выдохнуть после спасения Рири, как из её собственного горла вырвался сдавленный хрип.

Воспользовавшись её потерей равновесия, Супруга мертвой хваткой вцепилась Рейрин в волосы и грубо вздернула на ноги, прижимая спиной к себе.

Голову девушки безжалостно запрокинули назад, и к её беззащитной шее прижалась ледяная сталь кинжала.

— Госпожа Рейрин!

— Ко Рейрин!!

Служанка и даоска взвыли от ужаса в один голос. А Благородная супруга Шу тихо, безумно захихикала.

— Боже правый. Не прошло и паршивых десяти дней, а маскарад уже окончен, Кейгецу? – проворковала она в самое ухо пленницы. – Выходит, грязной сточной крысе не по зубам роль грациозной бабочки. Впрочем, это было вполне ожидаемо… Ах. Какая же ты, Кейгецу, жалкая и никчемная девчонка.

Иронично прищуренные глаза смотрели вовсе не на пленницу с кинжалом у горла. Они неотрывно следили за Кейгецу – той, что носила лицо Ко Рейрин. Благородная супруга Шу знала об обмене. Она знала всё.

Кейгецу изо всех сил боролась с оцепенением от яда, сочащегося сквозь эти ласковые слова.

— Пусть и с опозданием, но я раскусила ваши больные амбиции, Благородная супруга. И прямо сейчас я пущу их прахом. Если дорога жизнь – бросьте нож.

— Наоборот. Это ты брось кинжал, Кейгецу.

Благородная супруга Шу лишь сильнее вдавила лезвие в горло Рейрин.

— Обратное проклятие ещё не готово, верно? Вы слишком долго прохлаждались, трогательно держась за рукоять вдвоем. Если тебе дорога жизнь твоей новоиспеченной «подружки»… и если тебе дорого твое собственное тело – поставь кувшин и брось нож, Кейгецу.

На бледной коже выступила алая капля. Полосануть по беззащитному горлу куда проще, чем пронзить юркую сороконожку на дне кувшина.

— Умоляю… – первой задрожала не оказавшаяся в заложниках Рейрин, а Рири. – Умоляю вас, госпожа Кейгецу. Бросьте нож…

— Нет! – тут же оборвал её звонкий голос. – Не беспокойтесь обо мне, завершайте риту… м-м!

Рейрин держалась храбро, но ей пришлось прикусить губу, сдерживая стон: Супруга грубо дернула её за волосы, ещё глубже вдавливая сталь в шею.

— Какая шумная бабочка.

— ……

Кейгецу побледнела и плотно сжала губы.

Благородная супруга Шу воззрилась на Деву, которая молча сверлила её взглядом, вцепившись в кинжал, как на неразумного, упрямого ребенка. Во взгляде мешались усмешка, раздражение и глухое презрение.

— О боже, какая хорошая девочка. Хочешь предотвратить убийство Её Величества? С каких пор в тебе проснулось такое обостренное чувство справедливости? Что заставляет тебя так надрываться?

Её тон оставался мягким, но ядовитое раздражение сквозило в каждом слоге. Супруга явно прощупывала почву, пытаясь сломить волю Кейгецу, закрывающей кувшин своим телом.

Наконец, Благородная супруга Шу смягчила взгляд и заворковала с приторной нежностью:

— Бедная, запутавшаяся девочка. Моя дорогая Дева. Хорошо, я объясню тебе. Знаешь, что случится, если ты завершишь ритуал Гу здесь и сейчас?

Вкрадчивые, мастерски сыгранные интонации липкой паутиной проникали в уши.

— Если ты вернешь проклятие, я наверняка умру. Ты собственными руками убьешь Супругу, которая заменила тебе родную мать. В итоге ты, как член семьи Шу, замышлявшей государственную измену, не избежишь плахи. Ведь об обмене телами кое-кто уже догадался. Тебе придется вернуться в собственное тело. И ты снова станешь жалкой сточной крысой.

Глядя на Кейгецу, прокусившую губу до крови, Супруга с улыбкой продолжила:

— Более того, к измене добавится вина за черную магию и кражу тела Ко Рейрин. Казнь будет чудовищной. Узнав твою истинную, гнилую суть, никто в этом мире не протянет тебе руку помощи. Звучит жутко, правда? А вот если ты поступишь иначе…

Она кокетливо склонила голову.

— Что, если ты прямо сейчас бросишь кинжал? Обещаю, я буду обращаться с тобой со всем почтением. Нет, больше: когда я взойду на престол Императрицы, я дарую тебе положение, о котором ты и мечтать не смела. А если тебе так уж приглянулось это тело – можешь оставаться Ко Рейрин до конца своих дней. Я поклянусь хранить тайну. А прежнюю оболочку Шу Кейгецу вместе с душой настоящей Ко Рейрин, к чьему горлу сейчас прижат мой нож, мы оставим в живых. Просто лишим её речи. Или разума.

С деланным великодушием Супруга демонстративно чиркнула лезвием по шее пленницы. При виде новой струйки крови Кейгецу оцепенела.

— Прекратите…

— Поторапливайся, Кейгецу. Нож тяжелый, моя рука может и дрогнуть.

Елейная угроза достигла цели. Воля Кейгецу надломилась.

Она обессиленно опустилась на колени, положив кувшин и кинжал на землю.

— Да, вот так. Тебе совершенно незачем думать своей головой. Хи-хи, у тебя ведь и мозгов-то для этого нет. Ну же, сдвинь крышку.

— Не делайте этого, госпожа Кейгецу…!

— Молчать.

Игнорируя отчаянный крик Рейрин, Кейгецу дрожащей рукой отодвинула глиняную крышку. Из недр кувшина донесся мерзкий шорох, и многоногая тварь стремительно метнулась наружу.

Кейгецу пустым взглядом смотрела, как насекомое исчезает в густой траве сада.

Огромная, смертоносная сороконожка. В этот миг она воплощала первую и последнюю гордость Кейгецу. Её чистую совесть, безвозвратно исчезающую в зелени.

— А-ха-ха-ха! Умница, Кейгецу! Так и надо, бездарная, трусливая, ничтожная сточная крыса!

Благородная супруга Шу разразилась безумным, торжествующим хохотом, глядя на раздавленную горем Деву.

— Эй!

Но хохот внезапно оборвался.

Рейрин, чьё горло всё ещё находилось под прицелом лезвия, издала очаровательный, совершенно неуместный возглас, с силой топнула ножкой и что-то с хрустом раздавила.

Кинжал едва не вспорол ей кадык, но она молниеносно запрокинула голову назад, уходя от стали.

— Попалась!

И на этом не остановилась: резким, отработанным движением она всадила локоть прямо в солнечное сплетение Супруги. Сцепленные за спиной руки придали удару пугающую жесткость.

— Гх-х?!

Не теряя ни секунды, Рейрин с разворота ударила ногой по руке согнувшейся пополам женщины. Кинжал со звоном отлетел в сторону. Убедившись, что угрозы больше нет, Рейрин грациозно присела и подобрала то, что только что растоптала.

Внимательно изучив это на ладони, она удовлетворенно кивнула.

А затем с ослепительной, сияющей улыбкой обернулась к Кейгецу:

— Готово!

— Чего?!

Кто из присутствующих вообще понял, что сейчас произошло?

Пока все, включая задыхающуюся Благородную супругу Шу, пялились на неё в полном оцепенении, Рейрин чуть смущенно склонила голову и продемонстрировала свой «трофей».

— Простите, госпожа Кейгецу. Я случайно прикончила её сама.

— ……?!

В её изящных пальчиках безвольно болталась расплющенная сороконожка.

Видя, что Кейгецу лишилась дара речи, Рейрин виновато свела брови:

— Ах… как неловко вышло. Сама предложила взяться за нож вместе, а в итоге всё сделала в одиночку. Она, кстати, ещё дергается. Может, госпожа Кейгецу тоже хочет оторвать кусочек?..

— ИЗБАВЬ МЕНЯ ОТ СВОЕЙ ЗАБОТЫ! УБЕРИ ЭТУ МЕРЗОСТЬ!

Когда изувеченный труп насекомого сунули ей под самый нос, Кейгецу истошно завизжала. А как ещё реагировать на этот кошмар?

Перед ошарашенной троицей Рейрин невозмутимо отбросила останки многоножки и, словно оправдываясь, приложила ладошку к щеке:

— Ну простите, я просто не смогла удержаться. Она так удачно выползла прямо к моим ногам…

— Да кто в здравом уме так ювелирно и безжалостно давит гигантских ядовитых сороконожек голыми ногами?!

— Я же говорила: я прекрасно лажу с насекомыми.

И то верно. Для Рейрин раздавить мерзкого жука было сущим пустяком, совершенно не стоящим того, чтобы менять планы из-за какого-то там приставленного к горлу ножа. Тем более, владея приемами самообороны, вбитыми в неё Тосецу, найти окно для контратаки не составило труда.

— Благородная супруга так увлеклась своей театральной речью, что совершенно забыла о защите, вот я и…

Пока Рейрин деловито объясняла, как ловко подловила злодейку, Кейгецу с перекошенным лицом попыталась что-то сказать, но…

— И-ииииииии…!

Истошный, нечеловеческий визг заставил её обернуться.

Благородная супруга Шу сидела на земле, мертвенно-бледная, и с первобытным ужасом пялилась в пустоту, словно видела перед собой невидимого, тянущегося к ней монстра.

— Н… не подходи…

Она отчаянно замахала руками, отбиваясь от пустоты.

— …Проклятие Гу вернулось, – содрогнувшись, прошептала Кейгецу, словно сама видела этого призрачного паука.

— НЕ ПОДХОДИ! НЕ СМЕЙ! НЕТ!!

Суча по земле ногами и волоча парализованную правую ступню, Благородная супруга Шу поползла прочь. Её бьющаяся в панике рука случайно нащупала отброшенный кинжал. С перекошенным от безумия лицом она схватила сталь и принялась бешено кромсать воздух.

— Пошел вон! Иди и сожри эту проклятую Императрицу! Эту тварь, которая отняла моего сына..! Будьте вы все прокляты…

Обезумев от животного страха и черной ненависти, Супруга окончательно потеряла связь с реальностью. Размахивая клинком, она вдруг сфокусировала налитые кровью глаза на Рейрин. На женщине с лицом Шу Кейгецу.

— Ты… бесполезная дрянь…

Слова, пропитанные концентрированным ядом, несомненно предназначались «Шу Кейгецу». Рассудок Супруги помутился настолько, что она забыла про обмен телами и инстинктивно бросилась на знакомое лицо.

— Я вытащила тебя из грязи и сделала Девой! Вместо моего мертвого, сияющего мальчика я растила тебя..! А ты не только сорвала убийство Императрицы, но и обратила проклятие против меня?!

Харкая кровью и проклятиями, она с занесенным кинжалом бросилась на Рейрин.

— СДОХНИ, СТОЧНАЯ КРЫСА..!

БАМ!

Раздался тяжелый, глухой удар.

Но это лезвие не вонзилось в плоть. Это тело Благородной супруги Шу с силой впечатали в землю вместе с выбитым оружием.

В то же мгновение Рейрин осознала, что кто-то намертво стиснул её в объятиях, закрывая собой от удара.

— Ты цела?!

Человеком, сбившим с ног и безжалостно скрутившим Благородную супругу Шу, оказался Главный шукан Шинъу.

— Рейрин, ты не ранена?!

А тем, кто стискивал саму Рейрин в удушающих объятиях, был Наследный принц Гёмей.

— В-ваше… Высочество.

Рейрин опешила, совершенно не ожидая увидеть его здесь. Из-за шока она рефлекторно обратилась к нему по титулу, а не назвала «кузеном», но сейчас это уже не имело значения.

Ведь он…

«Он только что назвал меня Рейрин, верно?..»

Выходит, тайна обмена действительно раскрыта.

Рейрин нервно сглотнула.

Эта кризисная ситуация грозила обернуться катастрофой похуже нападения обезумевшей Супруги. От ножа сумасшедшей женщины увернуться несложно. А вот вырваться из стальных объятий Гёмея, пропитанных отчаянной любовью и чувством вины – задача почти невыполнимая.

Рейрин попыталась перевести стрелки на то, что Благородная супруга Шу чуть не убила Императрицу проклятием, но…

— Благородная супруга Шу Габи. Мы с Его Высочеством лично слышали твои вопли о том, что ты планировала сжить со свету Её Величество, а Дева сорвала твой план. Выходит, всё это – жалкая месть за твоего мертворожденного принца? Готовься, во Внутреннем Дворе из тебя вытрясут всю душу.

«Ах…»

Осознав, что феноменально компетентный Главный шукан не только обезвредил преступницу, но и с ходу распутал весь клубок интриг, Рейрин почувствовала, как у неё кружится голова. Ей даже не оставили шанса на оправдания.

— Ты в порядке, Рейрин? Это ведь ты. Ты же Рейрин, да?

Гёмей с отчаянным, лихорадочным блеском в глазах ощупал рану на её шее, бережно взял её лицо в ладони и попытался заглянуть в самую душу. Тот факт, что он полностью игнорировал беснующуюся Супругу Шу и всё его внимание было приковано исключительно к Рейрин, выдавал крайнюю степень его потрясения.

Осознание того, что он не просто проглядел подмену любимой кузины, но и собственноручно приговорил её к казни диким зверем, попутно унижая и оскорбляя – разрывало его изнутри чудовищным чувством вины.

— Теперь всё стало на свои места... Боже, как я мог быть таким слепцом? Вы поменялись телами, верно?..

— О чем вы? Я…

Слова «Я Шу Кейгецу» застряли поперек горла. Глупо лгать, когда перед тобой не Кейгецу. Но стоило Рейрин запнуться, как лицо Гёмея помрачнело ещё сильнее, и девушку прошиб холодный пот.

«О нет… Похоже, меня ждет повторение того неистового спектакля с раскаянием Тосецу…»

В убитом горем лице принца, смотревшем на неё с немой мольбой, Рейрин видела точную копию Тосецу позавчерашней давности.

Бесспорно, чувство ответственности – прекрасная черта характера. Но Рейрин искренне наслаждалась жизнью в новом теле и почти не пострадала от этого обмена! Если он начнет убиваться и каяться у неё в ногах, ей станет до ужаса неловко.

Парадокс женщин прямой линии Дома Ко: когда мужчина рядом с ними расстраивается, кажется, что он над ними издевается, но стоит ему показать свою искреннюю, загнанную в угол уязвимость – в них просыпается слепой материнский инстинкт и желание защитить.

Не зная, куда деть глаза, Рейрин скользнула взглядом по саду и наткнулась на Рири. На лице фрейлины застыло абсолютное, философское смирение. Она ни капли не удивилась появлению Шуканов, а смотрела на Рейрин с читаемым посылом: «Ну всё, теперь тебе точно не отвертеться». Кейгецу же и вовсе побелела как мел и в ужасе пялилась в небо.

«В небо?»

Рейрин проследила за её взглядом и ахнула.

Там, где ещё десять минут назад сияла безмятежная лазурь, с пугающей скоростью закручивалась воронка из чернильных грозовых туч.

«Э?»

Неужели это побочный эффект от обратного удара Гу? Но нет. Грозовые тучи клубились вовсе не над бьющейся в истерике Благородной супругой Шу. Они стягивались в плотную, искрящуюся воронку прямо над головой Гёмея.

— Прошу, Рейрин. Посмотри мне в глаза. Скажи хоть слово. Ты… ты никогда меня не простишь?

Тучи наливались свинцом пропорционально силе, с которой Гёмей стискивал плечи Рейрин.

Заметив всполохи молний в небесной тьме, Кейгецу за спиной Рейрин пролепетала дрожащим голосом:

— Немыслимо… такая первобытная мощь драконьей ауры… такое колоссальное возмущение ци…

Очевидно, душевные терзания принца спровоцировали выброс ауры дракона, которая, в свою очередь, начала ломать погоду.

«Святые угодники... у кузена, оказывается, есть и такая функция».

Рейрин читала в хрониках, что древние Императоры с сильной аурой дракона могли повелевать стихиями. Но за последние века в династии не рождалось столь могущественных носителей, поэтому она всегда считала это красивой сказкой. И уж точно не ожидала увидеть живое подтверждение своими глазами.

Впрочем, говорят, гроза в разгар лета – верный предвестник богатого урожая. Крестьяне в провинциях наверняка обрадуются такому всплеску монаршей силы.

Пока Рейрин отвлеченно размышляла об аграрной пользе принца, Кейгецу, зажав рот ладонями, тряслась от животного ужаса. Глазами даоса она явно видела в этом шторме нечто куда более апокалиптичное.

«Каково это, наверное, тяжко – так остро ощущать ауру дракона», – с искренним сочувствием подумала Рейрин. Но, глядя на осевшую на землю Рири и побледневшего Шинъу, она пришла к выводу, что дело не в даосском зрении, а в том, что у неё самой напрочь атрофирован инстинкт самосохранения. Ко Рейрин могла виртуозно слагать стихи о смерти, но чувство страха было ей чуждо.

— Рейрин… умоляю, скажи хоть что-нибудь..!

Когда из свинцового брюха тучи прямо в землю ударила слепящая молния и прогремел оглушительный гром, Кейгецу взвизгнула:

— ДА СКАЖИ ТЫ ЕМУ УЖЕ ХОТЬ ЧТО-НИБУДЬ! Я сняла печать молчания, так что успокой Его Высочество, сделай хоть что-нибудь, пока мы все тут не сдохли..!

— Э?

Вот так, без всякой подготовки, на неё сбросили задачу по спасению мира от климатической катастрофы.

Спешно пытаясь переключить внимание Гёмея, Рейрин затараторила первое, что пришло в голову:

— Эм-м… Ваше Высочество, у нас сейчас есть проблемы поважнее! Например, заговор Благородной супруги Шу…

— Из воплей Благородной супруги Шу я понял достаточно. Она наслала проклятие. Из-за этого слегла моя мать. А ты вмешалась и отразила удар. Суть ясна, и Шинъу её уже вяжет. Так что сейчас нет ничего важнее разговора с тобой.

Рейрин мысленно поперхнулась от такой пугающей проницательности кузена.

— Т-тогда как же состояние Её Величества Императрицы?! Ваша матушка сейчас балансирует между жизнью и смертью! Вместо того чтобы тратить время на пустую болтовню со мной, вы должны немедленно мчаться во Дворец Коки! Да, проклятие снято, но я места себе не нахожу от волнения! Бегите к ней, прямо сейчас!

— Думаешь, матушка обрадуется, если я ввалюсь к ней в покои в таком виде? Если я явлюсь к ней, не вымолив прощения у тебя, она меня со свету сживет.

На этот железобетонный аргумент Рейрин лишь мысленно вздохнула:

«И не поспоришь!»

Гёмей знал суровый характер матери даже лучше, чем сама Рейрин.

— К тому же, когда я прибыл во Дворец Коки, Тосецу уже взяла ситуацию в свои стальные рукавицы и организовала безупречный уход. Раз проклятие уничтожено, Тосецу не подпустит смерть к ложу матушки и на пушечный выстрел.

— Д-да, когда Тосецу берется за дело, можно спать спокойно… это точно.

— Как только Тосецу приняла решение, она крайне эмоционально выложила мне всё. И о том, что Шу Кейгецу из черной зависти украла твое тело. И о том, что ты, зная всю правду, всё равно бросилась её защищать.

«Тосецу..!!»

Рейрин едва удержалась, чтобы не закатить глаза.

Значит, эта упрямица так и не остыла и слила Кейгецу принцу при первой же возможности.

«Ну погоди, я тебе устрою профилактическую беседу!»

— Кроме того, Тосецу изводила себя за то, что не распознала подмену. Она захлебывалась слезами и клялась, что как только матушка пойдет на поправку, она искупит вину: отрубит себе палец или выжжет клеймо на лице. ...И знаешь, я её прекрасно понимаю.

— ……

Рейрин не на шутку забеспокоилась.

Кажется, профилактической беседой тут не обойдешься – Дворцу Коки срочно требовался штатный психиатр.

— Да, я понимаю её как никто другой. Чувство вины перед тобой просто разрывает мне грудь. Если не дать выход этим бушующим эмоциям, я задохнусь.

С этими словами Гёмей медленно протянул руку к шее Рейрин.

Туда, где запеклась тонкая полоска крови от лезвия Благородной супруги Шу.

— Я… совершил непоправимую ошибку.

Он бережно стер каплю крови подушечкой пальца и страдальчески нахмурился, словно лезвие резало его собственную плоть.

— Я ранил тебя.

Его испачканный в крови палец мелкой, частой дрожью выдавал бурю внутри.

«Ах, вот оно что…»

Только в этот момент до Рейрин дошло.

Эмоция, породившая этот колоссальный выброс ауры дракона – вовсе не гнев. Это абсолютная, всепоглощающая печаль.

Гёмей пытался взвалить всю вину мира на свои плечи. За то, что был слеп к истине. За то, что отправил её на верную смерть к зверю. За то, что Рейрин сутками терпела издевательства в грязном сарае. За то, что оказалась в эпицентре заговора, стирала руки в кровь о тетиву лука и, наконец, за то, что по его оплошности ей приставили нож к горлу. Он винил себя абсолютно за всё.

Казалось, через это легкое прикосновение к шее в неё вливается океан его скорби.

И если присмотреться, черные тучи над головой уже не казались символом яростного, разрушительного шторма. Скорее, это были тяжелые облака слез, готовые вот-вот пролиться затяжным ливнем.

— Что мне делать? Как мне искупить свою слепоту? Даже если я простою перед тобой на коленях десять лет, даже если сложу к твоим ногам все сокровища империи – это не сотрет того факта, что я своими руками чуть не отправил тебя на смерть. Может, мне следует разорвать на куски виновницу всего этого, Шу Кейгецу? И Благородную супругу Шу заодно?..

— НЕ СМЕЙТЕ!

Вспышка молнии разорвала небеса, и Рейрин в панике закричала. Бедная Кейгецу, придавленная чудовищным давлением этой ауры, не могла даже пискнуть в свою защиту.

Спустя секунду ударил оглушительный гром. Словно пытаясь заглушить этот грохот, Рейрин решительно обхватила лицо Гёмея обеими ладонями и притянула к себе.

— Успокойтесь, Ваше Высочество.

Она заговорила тихо, но твердо.

Убедившись, что его светлые, золотисто-карие глаза наконец сфокусировались на ней, Рейрин пристально заглянула в них.

«Какой же он добрый».

Гёмей – человек с безгранично добрым сердцем.

Он отчаянно пытается укрыть её от любых невзгод, бережно, словно хрустальную фигурку, спрятать в своих ладонях, чтобы на неё не упала ни единая пылинка. И одновременно до смерти боится, что эти самые ладони нечаянно её раздавят.

Он – Наследный принц, абсолютный владыка девичьего двора. Он мог бы щелчком пальцев стереть в порошок неугодную Деву, свалить всю вину за этот хаос на Кейгецу и казнить её на месте – и никто не посмел бы сказать и слова поперек. Но он не делает этого. Исключительно из-за своего обостренного чувства справедливости и страха сделать то, чего Рейрин бы не одобрила.

— Вы мудрый правитель. Вы ведь не желаете сеять хаос на этой земле. Взгляните: не только люди, но даже деревья и травы дрожат от вашей ауры. И мне самой станет страшно, если Ваше Высочество продолжит так бушевать.

— ……

Стоило ей произнести эти слова, как давящая, наэлектризованная атмосфера вокруг Гёмея начала рассеиваться.

Свинцовые тучи над головой неохотно расступились, пропуская робкие лучи солнца.

— Ваше Высочество. Со мной всё хорошо. Да, госпожа Кейгецу применила магию обмена. Но благодаря этому я наконец узнала, каково это – жить в здоровом теле. И обрела настоящего друга.

С этими словами Рейрин мягко перехватила руку Гёмея и снова приложила к своей шее.

Он напрягся, панически боясь задеть рану, но она накрыла его ладонь своими и уверенно прижала к коже.

— Чувствуете? Удивительно сильное, ровное сердцебиение, правда?

— Рейрин… – растерянно, словно в бреду, выдохнул Гёмей.

А Рейрин подарила ему свою самую нежную, всепрощающую улыбку:

— Я была по-настоящему счастлива.

— Но… я не имею права пользоваться твоей безграничной добротой. Я обязан искупить свою вину.

— Ну что ж…

Молнии бесследно растворились в небе. Ледяной ветер утих.

Гёмей взял себя в руки, но его упрямство никуда не делось. Рейрин на секунду задумалась.

«Ему, человеку чести, слишком тяжело принять прощение, которое досталось просто так».

Ей хотелось рассмеяться над этой мужской твердолобостью, но, окажись она на его месте, она бы испытывала то же самое.

Внезапно в её голове созрел идеальный план, и губы Рейрин дрогнули в лукавой, озорной улыбке.

— В таком случае – искупайте.

Она слегка прищурила глаза и посмотрела на возвышающегося над ней Гёмея снизу вверх. Дерзко, играючи. Словно роковая злодейка, способная погубить мужчину одним лишь взглядом или вздохом.

— Ваше Высочество. Признаться, меня до глубины души ранило то, что вы не желали слушать ни единого моего слова. Ранило настолько... что я больше не смогу называть вас просто «кузеном».

— Рейрин. Я глубоко раскаиваюсь в содеянном.

— Вот как. Выходит, вы желаете вернуть наше прежнее доверие, Ваше Высочество?

— Разумеется.

Гёмей кивнул без малейших колебаний. В голосе Рейрин зазвенела сталь:

— В таком случае… Во-первых, я требую, чтобы Шу Кейгецу избежала наказания за обмен телами. В корне всего лежит злой умысел Благородной супруги Шу – именно она выступила подстрекательницей, и лишь она должна понести кару. Кейгецу просто манипулировали. К тому же, в конечном счете этот обмен принес мне счастье, поэтому она заслуживает прощения.

— Но разве это можно назвать искуплением…

— Прошу, помолчите.

Гёмей попытался возразить, но она мягко прижала указательный палец к его губам, обрывая фразу на полуслове.

Глядя в широко распахнутые от изумления глаза принца, Рейрин вновь приблизила к нему лицо.

— Возражения не принимаются. В конце концов, я та самая беспринципная женщина, которую вы, Ваше Высочество, изволили клеймить «злодейкой». А значит, вам придется вести себя смирно и покорно выполнять все её капризы.

Гёмей потерял дар речи, завороженно глядя на очаровательную улыбку, с которой Рейрин выдвигала свои ультиматумы. В этой властности не было ни капли от заискивающего подобострастия настоящей Шу Кейгецу, но она разительно отличалась и от хрупкой, эфемерной ауры прежней Ко Рейрин. Подобную дерзость девушка демонстрировала впервые. В этот миг ни у кого не возникло бы и тени сомнения, что перед ним – родная племянница самой Императрицы.

И, как ни странно, этот неожиданно властный взмах крыльев обычно хрупкой и изящной «Бабочки» вызвал у Гёмея не отторжение, а лишь пьянящее чувство новизны и восторга.

— …Ах.

Принц неосознанно прикрыл рот ладонью, словно боясь спугнуть фантомное тепло её тонкого пальца на своих губах.

Перед мысленным взором вспыхнул Праздник Призраков. Образ девушки, исполняющей мощный, величественный танец, приковавший к себе все взгляды. Это была Шу Кейгецу – и одновременно не она. Это была Ко Рейрин – но уже не та покорная кузина, которую он знал с детства.

«Неужели можно влюбиться в одну и ту же женщину дважды?»

Пораженный этой мыслью, Гёмей медленно кивнул.

— …Хорошо. Я исполню твою волю и пощажу Шу Кейгецу.

— Благодарю. Теперь второе. Я требую, чтобы в вопросе казни Благородной супруги Шу последнее слово осталось исключительно за Её Величеством Императрицей.

Добившись первой уступки, Рейрин не ослабила хватку и продолжила наступление.

— В конце концов, главная пострадавшая в этой истории – Её Величество. К тому же… Благородная супруга Шу уже пожинает плоды своих деяний.

Дева бросила короткий взгляд в угол сада.

Благородная супруга Шу обмякла в стальной хватке Шинъу. Она так тяжело и хрипло дышала, что Главному шукану больше не было нужды применять силу – преступница едва держалась на ногах. Откатившееся проклятие Гу уже начало заживо разъедать её изнутри.

— Нет… нет… нет… не подходи…

Что мерещилось ей в пустоте? Выпущенный ею же ядовитый паук или та гигантская сороконожка? Как бы там ни было, наблюдать за чужой агонией было невыносимо. Рейрин тихо отвела взгляд.

Если кто-нибудь натянет лук, изгоняющий демонов, болезнь отступит, пусть и ненадолго. Если стрела поразит мишень – боль ослабнет. Можно облегчить физические муки лекарствами, как это делала сама Рейрин. Вот только… найдется ли во всем дворце хоть один человек, готовый пойти на такое ради Благородной супруги Шу? Это зависело лишь от её собственных прошлых поступков.

«И всё же… сердце дрогнуло».

Вопреки железной решимости никогда не прощать ту, что едва не погубила любимую тетю-Императрицу, в груди заворочалось тягучее, липкое чувство вины за причиненную живому существу боль. Наверное, прежняя, тепличная Ко Рейрин никогда бы не познала этого горького послевкусия победы.

У Благородной супруги Шу наверняка имелись свои трагичные мотивы. Имеют ли они право так жестоко мучить даже преступницу? Жалость, страх, грызущее сомнение, заставляющее постоянно оглядываться и спрашивать себя: «А правильно ли я поступаю?». Эти сложные, темные эмоции, от которых Рейрин когда-то открестилась, пульсировали в ней пугающе живо.

«Но, наверное, именно это и значит – быть по-настоящему живой».

Дева мысленно кивнула самой себе. Даже если ради защиты близких придется прибегнуть к черной магии и проклятиям – она не отступит. И если за это её назовут злодейкой, она примет этот титул с гордой улыбкой.

«О, а ведь это мысль в духе настоящей злодейки».

Представив, как она зловеще ухмыляется на фоне поверженных врагов, Рейрин удивленно моргнула. Она вечно корила себя за неумение плести интриги, но, как выяснилось, скрытый талант к коварству у неё всё-таки имелся.

— Хорошо. Ты права: вершить её судьбу должны сама матушка или Его Величество Император. Я принимаю твое условие. …Рейрин, значит ли это, что теперь ты снова будешь называть меня «кузеном», как раньше?

Гёмей великодушно кивнул, но в его пристальном взгляде читалось нешуточное напряжение. Рейрин была Девой – главной кандидаткой в его будущие жены. Но принц прекрасно понимал: если она упрется, то с легкостью уступит этот титул любой другой девушке из клана Ко. Абсолютно лишенная жажды власти, Рейрин сделает это без малейших колебаний.

Рейрин со спокойной полуулыбкой разглядывала мужчину, затаившего дыхание в ожидании её вердикта. Умом она понимала, что заставлять оправдываться Наследного принца, абсолютного владыку Девичьего двора – игра с огнем. Но удержаться от финального удара было выше её сил.

«В конце концов, пусть я и начинающая… но всё же злодейка».

А настоящим злодейкам по статусу положено одним взмахом ресниц ставить мужчин на колени и вить из них веревки.

— Ну что ж. Если вы исполните ещё одно, последнее моё желание, я, так и быть, верну вам этот статус, кузен.

— Какое? Проси о чём угодно.

Дева скосила глаза в сторону: Кейгецу и Рири, окончательно выпавшие из реальности от такого спектакля, молча пялились на них, отдавшись на волю течения. Рейрин тепло улыбнулась ошеломленным подругам, а затем вновь перевела сияющий взгляд на Гёмея.

— Раз так, я не стану скромничать. Прошу вас…

Так неуёмная, жадная девушка, однажды выпросившая у кометы целых два чуда, дерзко озвучила своё третье желание самому будущему Сыну Неба.

***

Лишённая титула Благородной супруги и ожидающая изгнания из Внутреннего дворца, преступница Шу Габи была брошена в подземную темницу Девичьего двора.

Прошло три дня с тех пор, как её настиг откат собственного проклятия Гу.

За это время завершилось официальное дознание, на котором присутствовала сама Императрица Кеншу. Приговор гласил: Шу Габи отправляется в вечную ссылку. Дева Шу Кейгецу, не сумевшая распознать и предотвратить заговор своего опекуна, приговаривается к семи дням домашнего ареста. С остальных членов клана Шу все обвинения снимались. Учитывая, что преступница посмела применить чёрную магию против самой Императрицы и едва не погубила двух благородных Дев, наказание выглядело немыслимо мягким.

Гёмей рвал и метал. Наследный принц требовал немедленно доложить обо всем Императору и стереть Дом Шу с лица земли, но Кеншу осадила его одной-единственной фразой: «Внутренний дворец находится в абсолютной юрисдикции Императрицы».

Связанный обещанием, данным Рейрин, Гёмей не стал спорить в открытую, но его потемневшее лицо выдавало крайнюю степень монаршего гнева. Кеншу же, глядя на рассвирепевшего сына, лишь спокойно произнесла:

— Яд в сердце Шу Габи зародился после потери ребенка. Признаться честно, потеряй я тебя – не уверена, что смогла бы жить дальше, не сорвавшись в проклятия и поиск виноватых. Да и если судить по факту, я всего лишь провалялась пару дней с сильной простудой.

Присутствовавшая на дознании Рейрин – уже, разумеется, в своем родном теле – горько усмехнулась, но мысленно согласилась с тетей. Кейгецу тоже не смела и слова сказать против столь милосердного вердикта. Присутствовавший в качестве Главного шукана Шинъу бросил на женщин тяжелый взгляд, но пойти против прямой воли Императрицы не мог даже он.

Так было принято беспрецедентное решение: наказание понесет лишь одна Шу Габи.

Чтобы не пошатнуть хрупкий баланс сил между Пятью Великими Домами, истинную причину – попытку убийства проклятием – скрыли. В официальном приговоре значилась расплывчатая формулировка: «За совершение тяжкого акта непочтения к Её Величеству».

Тем временем Габи, заживо пожираемая вернувшимся проклятием, уже не могла даже подняться на ноги. Когда стража волокла её в подземелье, она лишь тихо стонала, бледная от бьющего её озноба. Кеншу запретила заковывать её в цепи и даже не велела опускать тюремную решетку. С тех пор в душной тьме камеры, пропитанной запахом плесени и сырой земли, раздавалось лишь слабое, прерывистое дыхание бывшей Супруги.

Внезапно во мраке заплясал робкий огонек.

— В темнице такая духота, а тебя бьет ледяная дрожь.

Голос прозвучал тихо, на удивление низко для женщины.

В дверях камеры, держа в руке подсвечник, стояла сама Императрица Кеншу.

— …

— Даже голос пропал? Впрочем, в таком месте немудрено, – пробормотала Кеншу, глядя, как Габи с тяжёлым хрипом поворачивает к ней голову.

Обычно лицо Императрицы украшала теплая улыбка, но сейчас оно напоминало непроницаемую маску.

— …Сколько отваги. Сама Её Величество… без охраны… изволила явиться к врагу…

Стоило Габи выдавить из себя эту жалкую насмешку, как маска Кеншу дала трещину.

Она глухо, почти беззвучно усмехнулась.

— Вот видишь. Обычная женщина сошла бы здесь с ума за пару часов, а у тебя ещё хватает сил язвить. Ты и впрямь невероятно сильная женщина.

— …

Поставив подсвечник перед нахмурившейся пленницей, Кеншу подтянула к себе большой, длинный сверток из плотной ткани. Он выглядел громоздким, но, судя по всему, был не слишком тяжёлым: Императрица бесшумно опустила его на земляной пол и прислонила к стене.

Она долго, молча смотрела на распластанную у её ног Габи.

— Знаешь, – наконец заговорила Кеншу. – Что в вышивке, что в планах убийства – ты всегда обожала всё усложнять. Сколько лет и сил ты угробила только на то, чтобы выплеснуть на меня свою желчь?

— …

— Ты ведь и Шу Кейгецу пригрела только ради этого, верно? …Она совсем зеленая, колючая, но в глубине души – отчаянно честная девочка. Неужели твоя жажда моей смерти стоила того, чтобы ломать ей жизнь и играть её преданностью? Ты хотела заставить меня выть от боли, растоптав Рейрин – моё сокровище, дочь моей родной сестры?

Если на дознании Императрица излучала ледяное спокойствие, то здесь, без свидетелей, её голос дрожал от едва сдерживаемой ярости.

Женщины Дома Ко жаждут не быть любимыми, а любить и защищать. Кеншу, истинная хозяйка Внутреннего дворца, пришла в бешенство не потому, что её саму пытались свести в могилу, а потому, что эта женщина безжалостно растоптала двух её подопечных Дев.

— …

Габи рассеянно смотрела на нависающую над ней Кеншу, чувствуя исходящий от неё тихий гнев. А затем медленно, мучительно искривила бескровные губы в усмешке. Это была единственная эмоция, кроме физической агонии, которую она смогла из себя выдавить.

— Разумеется. Я ни секунды не колебалась, пуская Кейгецу в расход. Эта девчонка… неуклюжая, поверхностная… абсолютно никчемная. Она… как побитая собака, глотала всё, что я ей скармливала. Верила каждому моему слову, цепляясь за меня как за соломинку…

Внезапно Габи осеклась и прищурилась, словно вглядываясь в недосягаемую даль.

— Если бы мой принц выжил… любил бы он меня так же слепо и беззаветно?.. Знаешь, я часто об этом думала.

Звучало ли в её голосе хоть эхо раскаяния? Нет. В её впалых, устремленных в пустоту чёрных глазах плескалась лишь выжигающая тоска. Взгляд человека, который до смерти измучен неутолимой жаждой того, чего никогда не сможет получить.

Глядя на неё, Кеншу с горечью подумала:

«Её чувства оказались слишком глубоки».

Настолько глубоки, что она двадцать лет сходила с ума по ребёнку, которого носила под сердцем меньше десяти месяцев и чьего лица даже не увидела. Настолько глубоки, что ради иллюзии отмщения она хладнокровно сломала того, кто искренне её полюбил.

В темнице вновь повисла удушливая, тяжёлая тишина.

Наконец, Кеншу нарушила её:

— …Знаешь. Я всегда думала, что пламя чужой обиды – это что-то яростное, обжигающе-алое. Думала: да, пусть этот путь крив и греховен, но раз это пламя греет тебя и даёт силы жить – пусть так оно и будет.

— А?..

— Но я ошибалась. Пламя обиды оказалось бледно-голубым, трупным. Как бы яростно оно ни полыхало, сердце, сожжённое ненавистью, всё равно остается холодным, как ледяная могила.

Кеншу опустилась на колени прямо на грязный пол.

— Ты оказалась слишком слабой. Ты не смогла вынести этого ледяного холода. Мне не следовало позволять тебе греться у костра твоей обиды… мне надо было сделать вот так…

Она подалась вперёд, приподняла изувеченную женщину с земли и крепко прижала к себе.

— Мне нужно было просто прийти и обнять тебя.

— …

— Послушай меня, Габи.

Кеншу назвала замершую от шока женщину по имени. Впервые за двадцать долгих лет.

— Неужели ты и впрямь купилась на ядовитые речи той лисицы из Дома Кин? Неужели ты всерьез поверила, что это я прокляла тебя, выпила удачу твоего нерожденного малыша и передала его ауру дракона моему Гёмею?

Задав этот вопрос, Императрица стиснула её в объятиях ещё крепче, словно заранее запрещая отвечать.

Ощущать под руками это невесомое, иссохшее от болезни и ненависти тело было невыносимо больно.

— Послушай, Габи. Разве такое вообще возможно? Я искренне, всем сердцем желала тебе счастья. И к чему это привело? Я трусливо позволила тебе сжигать себя в пламени ненависти, а ты в нем просто замёрзла насмерть.

— …

По впалой, мертвенно-бледной щеке Габи скатилась слеза.

Горячая капля сорвалась на плечо Кеншу, мгновенно впитываясь в плотный шелк. Почувствовав это тепло, Императрица тихо продолжила:

— Посох ненависти так и не помог тебе встать на ноги. Габи, умоляю, хватит меня ненавидеть. Волочи ноги, падай, ползи – неважно. Но иди дальше сама.

— !..

Кеншу отстранилась от Габи, чьё лицо уже безобразно кривилось от беззвучных рыданий.

Императрица потянулась к свертку, прислоненному к стене, и стянула ткань.

Внутри оказалось огромное, в человеческий рост, оружие. Тот самый Изгоняющий демонов лук с заново натянутой, тугой тетивой.

— Это мой прощальный подарок. Если даже просто перебирать струну пальцами, демон болезни, сжирающий тебя изнутри, будет в страхе отступать.

Кеншу вложила лук в руки остолбеневшей Габи.

— И запомни. Отныне никто в этом мире не станет натягивать лук ради твоего спасения. Спасти себя сможешь только ты сама.

Не цепляйся за обиды. Не используй чужие жизни как ступени.

Иди дальше сама.

Габи смотрела на возвышающуюся над ней Кеншу так, словно та была соткана из ослепительного света.

Бывшая Супруга судорожно открывала и закрывала рот, пытаясь вдохнуть. Она изо всех сил попыталась выдать свою фирменную, ядовитую усмешку, но губы предательски задрожали, и вместо смеха из груди вырвался жалкий, надрывный всхлип.

— Почему лук?.. Это такая изощрённая издевка?..

«— Почему ты даришь мне оружие? Это объявление войны?»

Кеншу мгновенно узнала этот вопрос, заданный сквозь слезы и истеричный смех двадцать лет назад.

На её губах тоже расцвела печальная улыбка:

— Какая же ты глупая. Неужели за столько лет ты так и не поняла, что у нас значит подарить оружие?

В мерцающем свете свечи глаза Императрицы подозрительно блестели.

— …Понимаю.

Голос Габи сорвался, потонув в хриплых рыданиях.

«— Даже если нас разбросает так далеко, что я не смогу примчаться по первому зову, знай: я всегда буду думать о тебе. И это оружие будет защищать тебя вместо меня».

— …Я всё прекрасно понимаю.

Впереди её ждал ад пожизненной ссылки. Ей больше не на кого опереться, придется выгрызать каждый день жизни зубами.

В абсолютном одиночестве.

Но… даже там за ней будут присматривать.

Шатаясь от слабости, Габи с трудом приподнялась на локтях и дрожащими, окровавленными пальцами вцепилась в дерево лука.

Увидев это, Кеншу молча развернулась и покинула темницу.

Какое-то время в сыром подземелье раздавалось лишь тихое потрескивание свечного фитиля да надсадное дыхание брошенной женщины.

— …

До скрежета стиснув зубы, Габи попыталась потянуть за тетиву. Разумеется, в её истощенных руках не было силы, чтобы заставить грозное оружие запеть в полную мощь. Но даже от этой жалкой, едва уловимой вибрации струны Габи физически ощутила, как демон, грызущий её внутренности, испуганно ослабил хватку.

Дзынь…

Тихий, жалобный звук, больше похожий на предсмертный вздох.

Дзынь…

Но Габи, задыхаясь от слез, продолжала упрямо дергать струну снова и снова.

— …

Наконец, она обессиленно прикрыла глаза, словно ловя кожей тающее во мраке эхо.

«— Я искренне, всем сердцем желала тебе счастья».

— …Возможно.

Прозрачная слеза прочертила дорожку по грязной щеке, скользнув мимо всё ещё красивых, изогнутых в слабой улыбке губ.

— Возможно, все эти двадцать долгих лет… я просто ждала, когда вы скажете мне эти слова, Кеншу-сама.

В непроглядной тьме темницы ещё очень долго не смолкал тихий, неловкий звон тетивы, прерываемый глухими рыданиями.