Несмотря на весьма скудные ресурсы нападавших, они учинили настоящий разгром, картина которого выглядела особенно жутко в условиях усиливающегося ливня. Обрывки промокшего тряпья хлопали на ветру над разрушенными примитивными бараками и лачугами, некогда служившие домами населению острова. Кое-где ещё полыхал огонь, порождённый алхимическим зельем, вырвавшимся на свободу из разорвавшихся бомб. Разбитые бронекостюмы пиратов тут и там, тела, порой обожжённые до неузнаваемости.

Крепко вцепившись в рычаги управления, Леон вёл свои боевые доспехи сквозь руины  внутреннего двора форта, медленно и осторожно пробираясь к его центральной башне, откуда торчала палка с какой-то грязно-серой тряпкой в качестве символа капитуляции. Видимо ничего более белого у местных просто не нашлось. Теперь он остался один без прикрытия абордажников, зачищавших сейчас внутренние помещения. Юноша очень устал, схватка с вражескими пилотами сильно вымотала, несмотря на то, что они были застигнуты врасплох и их навыки, как оказалось, были довольно посредственными. Не более чем бандиты, рассчитывающие на лёгкую добычу и угрозу применения силы, вместо её реального применения.

Перешагивая через обломки разбитых боевых костюмов Леон обнаружил, как с характерным звуком удара чего-то тяжёлого об влажную грязь ему прямо под ноги упал цилиндрический свёрток или что-то подобное. Ещё через секунду парень понял, что это была связка гранат. Дёрнув рычаги на себя он попытался взлететь, но взрывная волна от детонации взрывчатки вывернула левую ногу его боевых доспехов вместе с встроенными в неё маневровыми двигателями под неестественным углом, а осколки впились в обшивку, из-за чего полёт мгновенно превратился в неуклюжее падение в грязевое месиво и жижу. Следом по доспеху забарабанили пули из полуразрушенной пристройки у стены форта.

— Да сдохните вы уже! — взревел Леон, включая динамики и, неуклюже перевернувшись, обрушил шквал огня в направлении стрелявших, щедро поливая разрывными снарядами крупнокалиберной винтовки руины здания. На секунду ему показалось, что сквозь шквал огня он услышал женский крик, а затем всё стихло. Выждав ещё пару секунд, юноша попытался заставить подняться машину на ноги, но левая нога костюма полностью отказала и превратилась в искорёженную груду металла. Выругавшись, Леон постарался успокоиться, запрокинув голову назад и закрыв глаза, слушая как сердце бешено колотится в груди после мощного выброса адреналина во время схватки, а будто в такт ему тяжёлые капли дождя барабанят по корпусу…

…Я открываю глаза. Я вновь лежу в своей кровати в полумраке. Чувствую прохладу и сырость в воздухе, пахнет дождём. Вдохнув поглубже я почувствовал её, серую тень самой себя, что лежала со мной в постели, положив голову мне на грудь. Будто даже во сне слушала как бьётся моё сердце. Это невольно вызывает у меня улыбку. Сквозь приступ боли я тянусь изучевенной шрамами рукой для того чтобы хотя бы кончиками пальцев коснуться её щеки, осторожно, чтобы не потревожить её сон. Стиснув зубы до хруста я пытаюсь обнять единственного человека, кто остался со мной несмотря ни на что. От боли у меня срывается дыхание и хочется выть, будто мне под кожу загнали раскалённые спицы, а железные щипцы стиснули и давят, крушат сразу все мои позвонки. Дыхание превращается в хрип, а на глаза наворачиваются слёзы, но я всё равно неуклюже приобнимаю её и притягиваю к себе, чтобы коснуться губами её лба и уткнуться носом в её чудесные волосы, ощутить её запах, который мне стал дороже и роднее всего на свете. И всё чего я хочу, это выдержать ещё хотя бы несколько секунд, прежде чем чернота, сгущающаяся на периферии моего взора, окончательно поглотит меня. Я держусь ещё несколько мгновений, прежде чем сдаться и потерять сознание, потому что не хочу, чтобы мой крик и судороги разбудили её…

Медленно Леон вновь открыл глаза и сверился с хронометром на внутренних экранах боевого костюма. Прошло меньше минуты, но он не наблюдал ни единого признака жизни во внутреннем дворе. Если те, кто швырнул ему под ноги взрывчатку, и были живы, то, вероятно, уже скрылись. В небе не было видно «Занозы», но вдруг со стороны порта раздались окрики. Прислушавшись, Бартфорт узнал знакомые голоса и поднял левую руку своего доспеха в качестве приветствия, несмотря на то, что, привалившись к одному из разбитых пиратских доспехов, не мог развернуться, не покидая при этом своей машины.

Группа людей с лёгким оружием прочёсывала двор, когда от них отделились двое и приблизились к позиции Леона.

— Отличная работа, парень! Можешь открыть кабину сам? — несмотря на ливень и наброшенный плащ, в хромой фигуре юноша безошибочно узнал старшего техника лётной палубы Сабира. А рядом с ним был Свен, старший по арсеналу. Щёлкнув переключателями, Леон попытался самостоятельно открыть замки кабины и выбраться наружу, вот только сервоприводы отозвались лишь скрежетом и скорбным воем повреждённого механизма. Попробовал ещё раз, но теперь из приборной панели посыпались искры, прежде чем машина полностью обесточилась и всё внутреннее пространство погрузилось в темноту. Попытки перезапустить двигатель тоже ни к чему не привели. И тут юноша почувствовал лёгкое давление в затылке, когда Сабир применил связующие чары.

— Парень, что там у тебя? Ты вообще жив? — голос техника больше не был весёлым, как раньше. Теперь он был предельно серьёзен.

— Да, я в порядке, но машина полностью отключилась, я не могу выбраться. Было немного искр, но дыма или огня нет, — при помощи чар ответил Леон.

— Хорошо, сейчас мы тебя вытащим. Если почувствуешь запах гари, сразу сообщи мне, — после этих слов связь прервалась.

Сидя взаперти в полной темноте юноша просто слушал приглушённые удары и шипение, доносившиеся снаружи, когда техники специальным оборудованием вскрывали пластины его брони, чтобы добраться до заклинивших и обесточенных сервоприводов. Судя по звуку, сейчас над бронёй Леона трудилась бригада, предположительно, из пяти человек. И дело всё никак не хотело сдвинуться с мёртвой точки.

Реми очнулся в своей машине и сразу же пожалел об этом. При падении его тряхнуло так, что старые страховочные ремни не выдержали и он врезался лицом прямо в приборную панель. И теперь из разбитых губ, виска, брови и носа сочилась кровь. Ну хотя бы кости целы. Только проклятый дождь барабанил в обшивку так, что удар каждой капли отдавался болью в затылке. Лишь пару секунд спустя он понял, что это не стук дождя. Кто-то стучал чем-то тяжёлым по его броне и звал его по имени. Подёргав рычаги, парень убедился, что несмотря на повреждения машина его слушается. Бросив короткое «Отойдите» через забитые мокрой грязью внешние динамики, он заставил боевой костюм перевернуться на левый бок и открыть кабину достаточно, чтобы протиснуться наружу с пистолетом в руке. Снаружи его уже ждал Томас, который и помог выбраться, подхватив под локоть.

— Здорово тебя приложило. Ты как? — поинтересовался Крихтфогель, перевешивая винтовку на плечо и, помогая Реми сесть, прислонившись спиной к корпусу машины и осматривая его раны.

— Тошнит и перед глазами всё плывёт. Как остальные? — голос Реми был тише обычного, оно и неудивительно, учитывая как сильно он ударился головой.

Томас оглянулся по сторонам и махнул рукой кому-то вне поля зрения парнишки, снял с пояса фляжку с водой и помог раненому сделать пару глотков, после чего принялся аккуратно промывать раны своего товарища и смывать кровь с его лица.

— Все живы. Джек поймал пулю в плечо, когда драпал с третьего дирижабля, но ничего серьёзного. Видел взрыв? Его работа, — с усмешкой произнёс Томас, усаживаясь рядом и передавая флягу Реми, который к тому моменту уже достаточно пришёл в себя, чтобы держать её самостоятельно.

— А другие? Что с Леоном и Тадеушем?

— Машину Леона подбили, но я слышал, что он цел, правда кабину заклинило. Сабир с парнями вытаскивают его. Тадеуш тоже в порядке. Они со Скиттисом там бойную устроили. Вроде даже вожака взяли, не уверен. Ргот спешил половину экипажа, ищут выживших, — на этом слове Томас резко умолк и опустил голову, нахмурив брови.

— Грабят?

— Да, грабят. Как последние отбросы. Ничем не брезгуют.

— Тадеуш тоже?

— Нет… наверное. Я не знаю, но надеюсь, что нет. Ладно, пошли найдём где спрятаться от дождя и согреться, — хлопнув себя по брюкам, Тадеуш забрал у Реми флягу, закупорил крышку и повесил на пояс. Затем проверил свой пистолет и пистолет напарника, — Идти сможешь?

Реми только неуверенно кивнул, стараясь, чтобы голова двигалась не слишком резко. Чувствовал себя он и правда очень скверно, но тело пока ещё его слушалось. Когда Томас помог подняться, фоу Дилль облокотился на его плечо и взял один из пистолетов. Находясь в лагере пусть и разбитого, но всё ещё врага, с оружием чувствуешь себя гораздо увереннее. Вместе они поковыляли в сторону пирса, где остальная группа наводила порядок на захваченных судах.

Большая часть экипажа действительно высадилась с «Занозы» на поверхность острова и теперь искала выживших и всё ценное. Людей, будь то пираты или рабы, сгоняли к разрушенному форту. Всех, кто пытался сопротивляться, убивали на месте. Жестоко, но эффективно. Тем более, что сопротивлялись-то как раз пираты, точнее самые наглые из них. Впрочем нескольких отрубленных голов оказалось достаточно для того чтобы вселить покорность в выживших. Ргот распорядился допросить и казнить всех главарей шайки, которые по его мнению могли впоследствии подстрекать к бунтам. Оставшимся предложили простой выбор, держать нос по ветру и служить новому капитану или умереть. И дураков среди этого пиратского отребья не нашлось. Что же касается остальных «жителей острова», то это были мелкие ремесленники, рабы да шлюхи с их отпрысками. Из-за бомбардировки и пожара им тоже порядочно досталось, но Ргот, казалось, совершенно не собирался проявлять и тени милосердия или благородства. Все кто хотел есть и не сдохнуть теперь должны были работать над восстановлением форта и ремонтом повреждённых доспехов и дирижаблей. Оставался только вопрос что делать с самим островом и двумя посудинами в порту.  Этот вопрос Ргот и поднял на обсуждении среди старших офицеров своей группы.

— Может кого-то из мальчишек поставим ржавой рухлядью командовать? Поставить её на ход можно, но для боя она всё равно бесполезна, только спускаться к морю да вылавливать рыбу и доставлять грузы на скалы, — первым высказавшимся был Свен.

— Не согласен, они ещё совсем зелёные. Я бы не стал им доверять командование сейчас, — это был уже Скиттис. Он более трезво оценивал пригодность Томаса и Тадеуша, как самых старших из новичков, к такого рода работе.

— Но когда-нибудь придётся. Нас мало, а отребья уже сейчас втрое больше. И отребьем надо управлять, — теперь уже вмешался Густав, который даже сейчас выглядел скорее как аристократ, чем как пират, несмотря на сорванные с формы знаки отличия.

— Если вы опасаетесь, что на ржавой колымаге кто-то попытается сбежать, то зря. Ей не хватит запаса хода даже чтобы выйти из скопления. Двигатель настолько плох, что я бы посоветовал проявить к машине милосердие и просто затопить её. Ну или разобрать на материалы для новых бараков. С вашего позволения, — старший техник машинного отделения Мюрат вытащил из кармана грубо сработанную трубку и мешочек с табаком, после чего, дождавшись утвердительного кивка остальных участников собрания, насыпал немного табака в трубку и, запалив огонь на кончике пальца, закурил. Выдохнув небольшое облачко дыма в открытый иллюминатор мостика, он продолжил, — Ливень будет идти ещё два дня. В таких условиях пираты не предпримут никаких ответных действий с учётом бушующего шторма. Во всяком случае если сведения верны. Их машины в плохом состоянии и в таком шторме просто погибнут. Нам повезло, если те, кому мы дали сбежать, выжили и распространили новости о новой шайке. А развалюха не вырвется отсюда даже в штиль. Так что просто отдайте её местным. Будет лучше даже орудия с неё снять, потому что эта груда металла скорее сама развалится от отдачи пушек, чем сможет представлять угрозу.

— Допустим… Тогда демонтируем с первого дирижабля пушки и оборудуем их в форте. Сам дирижабль отдадим местным, чтобы вылавливали на нём рыбу и возить припасы к дозорным постам. Подозреваю, что для этих целей его и использовали, — Ргот, как и обычно, сидел на своём командном троне и по очереди обводил своих советников мрачным взглядом. — Свен, я хочу чтобы ты со своими людьми и парнями Скиттиса составили ядро экипажа, тем более на нём теперь сильная нехватка офицеров. И возьмите на него молодняк. Арно и Сабир, вы со своими разделите обязанности по арсеналу «Занозы».

— Слушаюсь, — практически хором ответили все четверо, после чего посмотрели друг на друга. Такая военная выправка была очевидным проколом в их легенде, но Ргот только махнул рукой, давая понять, что наказания не будет.

— Может тогда остров доверим тоже кому-нибудь из местных? Мы тут как раз в казематах нашли проповедника.

— Кого?

— Ну храмовый жрец из королевства. Сказал, что его захватили в плен четыре года назад. Он может быть нам полезен.

— Интересно как его сюда занесло. Переговорим с ним на земле, как раз хотел немного пройтись.

Если чем и был примечателен этот безымянный оплот пиратов, так это тем, что в его сыром подземелье, больше походившим на кое-как выкопанный подвал, находился единственный узник. Для небесных пиратов вообще не свойственно кого-то держать в темнице, потому что если пленник не работает, то он либо дожидается, когда за него заплатят выкуп, либо просто обуза, на которую впустую тратится еда и вода, а значит долго не живёт. Но тут был особый случай. Измождённый голодом и жаждой мужчина в лохмотьях, найденный Тадеушем, выглядел стойким и сильным даже в таком состоянии. Был в его глазах какой-то странный блеск, а во всей его фигуре босого оборванца в грязном тряпье, исхудавшем и грязном, но продолжающем упрямо держать спину ровно и смотреть собеседнику прямо в глаза, в его сжимающихся кулаках, когда он буквально заставлял себя говорить громко и чётко, в грязных и спутанных волосах, ниспадающих на измождённое осунувшееся лицо с запавшими от голода щеками и кругами под глазами, во всём его облике было что-то от благородного мученика. Что-то от мученика, стойко выдерживающего все лишения и испытания с гордо поднятой головой и ни разу не позволившего себе униженно просить пощады и милосердия. Из того, что узнали подчинённые Ргота, местные испытывали по отношению к этому человеку с, без сомнения, железной волей какую-то суеверную смесь страха и благоговения.

— А ты кто такой? — командир «Занозы» и автор всей этой заварухи решил встретиться с единственным пленником в свете немногочисленных светильников внутри развалин форта, теперь восстанавливаемый силами местных и выживших пиратов, вместо того чтобы принимать его на борт судна. Этому была и вторая причина. Как новый главарь местной шайки он должен был своим присутствием демонстрировать свою власть. Вот и сейчас он сидел на небольшом возвышении на старом резном стуле, который не пощадило время и дурные привычки проливать вино прежнего хозяина, — И почему ты единственный, кого на этой дрянной скале держали взаперти?

— Моё имя Петер. Ранее я был врачевателем в церкви королевства Хольтфолт, — мужчина был босым и в просветах его тряпья было отчётливо видно как сильно он похудел, будучи в заточении. Леон, как и некоторые члены экипажа, присутствовал на этом «приёме» и был поражён тем, что человек может держаться так гордо и непреклонно, находясь в таком состоянии. Слухи, распространившиеся со скоростью молнии, действительно не врали. Кем бы он ни был, пленник пиратов обладал громадной силой воли. Юноша насчитал с десяток жутких шрамов на левой руке мужчины, не покрытой тканью его разодранного подобия одежды. Всё лицо было в ссадинах, босые ноги были грязными и тоже покрыты множеством ран, среди которых были и стёртые кандалами почти до мяса лодыжки. От него не укрылось и то, что церковник старался держать руки ближе к телу, чтобы скрыть трясущиеся от напряжения стиснутые кулаки. Воображение Бартфорта мгновенно нарисовало ему картину многодневных пыток и издевательств над этим человеком.

— И как же тебя сюда занесло, жрец? В этих краях не строят храмов, а местные пропащие души не желают спасения, — в этот раз с позволения Ргота вопрос задал Скиттис, словно младенца баюкавший на руках внушительного вида дробовик, украшенный новыми отметинами, свидетельствующими о числе совершённых убийств.

— Четыре года назад я был в паломничестве на Южной окраине, когда на нас напали пираты и захватили меня в плен. Рабов, смыслящих что-то в медицине, ценят. Меня покупали и продавали по всему Ничейному пространству, пока наконец не выкрали ваши предшественники.

— Интересно. И если ты такой ценный, как же ты оказался в темнице?

— Я согласился лечить всех на этом острове, кроме главаря их шайки. Этот богохульник был недостоин спасения и уже давно страдал от спиноломной оспы. К тому же он уже был безнадёжен, поэтому оставалось только ждать. Но вы справились гораздо быстрее, — после этих слов Петер многозначительно взглянул на дыру от снаряда в стене и пятна крови на полу.

— Я видел здесь детей и женщин. Неужели тебе не угрожали, что они заплатят жизнями за твоё упрямство?

— Угрожали. Я запомнил каждую душу, за упокой которой я возносил молитву, — голос церковника ни на секунду не дрогнул.

И в этот момент Леон осознал что так сильно его пугало в этом человеке. При всём его мученическом благочестии и кажущемся благородстве духа, он был совершенно безжалостен. Огню веры, горящему в глазах и сердце этого жреца, безразлично согреваешься ли ты от его тепла или же сгораешь дотла. Так или иначе, огонь веры Петера продолжал гореть, даже если ценой были чужие жизни. И в момент осознания к горлу юноши подступил ком, а страх холодными липкими объятиями сжал сердце.

Ргот же сцепил пальцы и задумался над тем как ему теперь поступить, но тут из рядов «местных», тем из которых также было дозволено присутствовать, выступил седой старик.

— Господин, если позволите… Моё имя Сэдрик, господин, я что-то вроде старейшины поселения и хранителя продовольственного и порохового склада, — иссохший старик, опиравшийся на грубо сработанную трость с длинной седой бородой, достававшей до середины груди, выглядел древним и напуганным. Он должно быть на своём веку повидал немало пиратов и выучил, что победителей надо бояться. Или во всяком случае выглядеть напуганным их силой, когда стоишь перед ними, — Господин, умоляю, сохраните жизнь этому человеку. В сезон штормов люди часто болеют из-за плохой рыбы или воды. А Петер знает как если не излечить, то хотя бы облегчить страдания… не отнимая жизнь…

Скиттис уже поморщился и хотел было направить ствол дробовика на Сэдрика, посмевшего заговорить без разрешения, но его остановил жест командира.

— Хорошо, будь по твоему, Сэдрик. Нужды твоих поселенцев мы обсудим позже. Мальчик, проводи его. А с тобой, церковник, мы ещё немного поболтаем, — произнёс Ргот, жестом велев всем остальным убираться.

Леону потребовалась секунда и недовольный взгляд капитана для того чтобы понять, что пренебрежительное «мальчик» было обращено в его адрес. Замешкавшись на секунду, он неловко поклонился, после чего быстрым шагом подошёл к старику и жестом указал на выход. Не успел он предложить Сэдрику руку чтобы опереться, как от медленно расходящейся толпы присутствовавших отделилась красивая молодая женщина на вид лет тридцати, может чуть старше, и взяла старейшину под руку.

— Пойдём, отец, тебе нужно больше отдыхать, — произнесла женщина, бросив на Леона полный подозрения холодный взгляд, от которого юноше стало немного не по себе, ведь он не планировал ничего плохого. Но чувство было такое, будто ножом по сердцу прошлись. Кроме того внешность дочери старейшины, несмотря на то, что она была в простом и сильно поношенном платье, а волосы скрыла платком, весьма заинтересовала Леона. Стройная и с пышными формами рыжеволосая бестия с ярко-зелёными глазами, веснушками вокруг носа, чуть пухлыми губами, немного вздёрнутым вверх аккуратным носиком и суровым характером, вне всяких сомнений.

Когда красотка уводила старика, она на секунду ещё раз обернулась и бросила на Леона через плечо такой взгляд, от которого его мигом бросило в жар, а щёки сами собой залились румянцем. Подавив смущение и взяв себя в руки, Бартфорт скорым шагом и с каменным лицом последовал за этой парочкой.

Как ни странно, но дом старейшины, находившийся на обратном скате небольшого холма, служащего местом расположения форта, совершенно не пострадал. Громада центрального бастиона форта буквально закрыла его собой от снарядов «Занозы». Сам же дом представлял из себя лачугу с глиняными стенами, но довольно просторную и по-своему уютную, несмотря на скромное, если не сказать бедняцкое, внутреннее убранство. Леон невольно вспомнил сарай, в котором ему приходилось коротать вечера со старшим братом, когда в дом отца наведывалась Зола, его мерзкая мачеха, со своими отпрысками, слугами и прихлебателями.

При воспоминании о людях из, казалось, уже совсем другой жизни, юноша непроизвольно сжал кулаки и оскалился от нахлынувшей злости. Перед глазами моментально промелькнуло глуповатое выражения лица Золы, перекошенное страхом и непониманием, когда она увидит вновь его на пороге дома с заряженным пистолетом, направленным промеж её глаз. О, Леон многое бы отдал для того чтобы увидеть вживую рожу этой карги, прежде чем собственноручно её пристрелить как бешеную собаку.

Из размышлений парня вырвала та самая женщина, перегородившая ему путь вглубь жилища и буквально нависая над ним так, что её грудь была гораздо ближе, чем следовало.

— А ты чего забыл в нашем доме, «мальчик»? На награду рассчитываешь? Проваливай! — в гневе эта женщина казалась Леону ещё более привлекательной, чем раньше. И только подумайте, в гневе! Да ведь это он тут только что бойню устроил и вообще был единственным вооружённым человеком в этой несчастной ветхой лачуге. А теперь заливался краской и старался не смотреть на пышные прелести женщины.

— Капитан велел мне проводить старейшину… — Леон пытался взять себя в руки, но то, что по задумке должно было выглядеть как строгий ответ этой зарвавшейся чертовке, было больше похоже на блеяние зелёного юнца, впервые оказавшегося наедине с женщиной. И смущение мальчишки разумеется не укрылось от глаз женщины. Поэтому она приблизилась ещё ближе.

— Если ты, сопляк, думаешь, что я стану вот так запросто раздвигать перед тобой ноги, то ты сильно заблуждаешься, — произнесла рыжеволосая бестия, одной рукой схватив парня за ремень штанов, а другой толкнув его в грудь и прижав к стене. Леону на секунду показалось, что взгляд женщины стал каким-то особенно хищным, когда она посмотрела на него сверху вниз и уже приготовился к тому, что она прямо сейчас расстегнёт ремень и стянет с него штаны. И честно говоря, он не до конца понимал радоваться этому или бояться.

Впрочем фантазиям Леона не суждено было сбыться. Не в этот раз во всяком случае. Стоило ему только дерзко взглянуть в глаза этой женщины и попытаться пошевелить руками, то ли для того чтобы её оттолкнуть, то ли для того чтобы облапать, как рыжая просто вытолкнула парня за дверь прямо под проливной ливень, а сама встала в дверном проёме, прежде чем он успел хотя бы коснуться её. Грязь под ногами, дождь и серый унылый пейзаж разрухи и нищеты изрядно охладили пыл юноши, как вдруг его окликнули.

— Эй, «мальчик», как тебя хоть зовут, а? — теперь в голосе незнакомки больше не было той враждебности, что раньше. Она стояла поперёк входа, уперев руки в бока и гордо выпятив грудь.

— Леон. Моё имя Леон, — ответил юноша, полуобернувшись и вытирая влагу с лица рукавом куртки.

— Сильное имя. Меня зовут Мира. Ну, ещё увидимся, Леон, — произнесла женщина, схватив ручку двери и отступая внутрь жилища, для чего ей пришлось слегка пригнуться, чтобы не удариться затылком об дверной косяк. Почти закрыв дверь, она прикусила нижнюю губу и бросила на Леона такой взгляд, что он вновь был вынужден резко отвернуться и приняться сосредоточенно созерцать грязь под ногами. Да, грязь. Отличная грязь, вид которой не заставлял сердце колотиться чаще и не отзывался жаром во всём теле. Замечательная грязь. Просто лучшая.

Выдохнув, Бартфорт оглянулся на лачугу, входная дверь которой закрылась на засов, и зашагал прочь чтобы найти место где можно просушить одежду и согреться. И выпить. О, вот теперь он бы не отказался от кружки пиратского грога, чтобы прогнать из головы навязчивый образ, намертво отпечатавшийся в его сознании и теперь мелькавший в его воображении. Или же наоборот чтобы крепко уснуть и удержать этот образ в своей голове подольше.

К тому времени как Леона так бесцеремонно выпроводили из лачуги старейшины уже был полдень. Хмурый серый полдень. Сильный ветер постоянно менял своё направление, а свинцовые тучи будто и не думали прекращать извергать влагу на землю этого проклятого острова.

«Наказание божье этот дождь,» — мрачно думал старейшина Сэдрик, свернувшись в своей неказистой постели и отчаянно пытаясь сохранить в своих старых костях и суставах, ноющих от непогоды, хоть немного тепла. Вздохнув, он закрыл глаза и сжался под старым одеялом ещё сильнее. Ему только-только удалось наладить какой-никакой быт. Он едва смог превратить ураган жизни в этих проклятых землях в какое-то подобие предсказуемого и спокойного бытия, а теперь всё рухнуло, кануло в бездну и впереди лишь неизвестность. Сэдрик боялся неизвестности, также как боялся смерти, которая с каждым днём подбиралась всё ближе. И дело было даже не в возрасте. Нет, тут было что-то иное. Что-то, что заставляло его иногда думать, будто он старше, чем должен быть на самом деле. Иногда он переставал узнавать лица знакомых людей, а их имена и голоса звучали непривычно. Неправильно. Но самым страшным испытанием были для него мгновения, когда глядя на Миру, единственного родного человека, он чувствовал, как его губы против воли шепчут слова: «Ты не моя дочь. Я не знаю кто ты. Ты не моя дочь». Его разум давал слабину всё сильнее и сильнее. И это пугало старика гораздо сильнее, чем перспектива получить пулю в голову. Проклятый дождь всё изливался на проклятую землю, когда старика наконец одолела усталость и он провалился в сон.

Никто не знал о чём Ргот несколько часов разговаривал с бывшим жрецом королевства, но к вечеру ему было позволено покинуть форт и заняться лечением больных и раненых. Пожары к тому моменту уже прекратились, тела погибших поселенцев и рядовых пиратов похоронили глубоко в лесной чаще, в то время как останки главарей просто сбросили в океан. С пиратами, которые оставались всё это время дозорными на парящих скалах разобрались ближе к вечеру. Некоторых пристрелили на месте, некоторые, пораскинув мозгами, поняли, что даже если они спрячутся, на одинокой парящей скале им не выжить без еды и воды. Поэтому они приняли единственно верное в такой ситуации решение и присягнули новому капитану, тем более, что прежний был уже мёртв и, как наверное и все капитаны на Ничейной территории, никогда не отличался какими-то качествами, способствующими беззаветной верности экипажа.

По какой-то причине лекарь, которому разрешили самостоятельно выбрать новое место для жилья, решил вернуться в сырые подземелья форта. Но теперь его камера превратилась в какое-то подобие монашеской кельи. Решётка была заменена простой дощатой стеной и дверью, прибавилось сугубо бытовых вещей. Вместо кучи сена появилось хотя бы подобие грубо сколоченной кровати. Петер сам собрал сырую глину, вылепил из неё грубую посуду и инструменты, которые высушил у огня и обжёг как настоящий мастер. А затем при помощи этой утвари принялся растирать и перемалывать семена, листья и плоды растений, из которых готовил простые лекарства для раненых и больных. Всё это он сделал своими руками в кратчайшие сроки. Уже ближе к ночи Свен, сгорая от любопытства, заглянул в новое старое жилище церковника и увидел его за работой. Бывший каторжник был тронут до глубины души молчаливым и усердным трудом человека, работающего в своей келье вопреки усталости и собственным недугам ради других.

— Скажи мне, церковник, в чём смысл? — наконец Свен решился задать интересовавший его вопрос, — Эти люди никогда не будут тебе благодарны. Они просто сборище убийц и неудачников на окраине мира. Тебе не воздастся за твои труды, ты мог бы просто попроситься в команду, например, на моё судно, чтобы вырваться с этой скалы.

— Я лечу их не для того чтобы стяжать какие-то награды и не для того чтобы меня запомнили, — равнодушно ответил Петер, не отрываясь от своего монотонного труда.

— А для чего же тогда?

— Я делаю то, что должен. Даже ничтожнейший из червей способен верить. И если слово, что я несу, и поступки, что я совершаю, направят на правильный путь хотя бы одного из них, значит все мои страдания и лишения были не зря, — с лёгкой улыбкой произнёс жрец, искоса взглянув на своего гостя, — Идя по пути познания божественного твой долг вести за собой других, заблудших и потерянных, запутавшихся и отчаявшихся, достойных и недостойных. Это нельзя описать с точки зрения рациональности, только прочувствовать. Но ты пришёл не для того чтобы рассуждать о моих мотивах.

— Мне нужно, чтобы ты стал частью экипажа моего судна. Местные тебя по-своему боятся.

— И ты хочешь, чтобы я убивал по твоему приказу?

— Ты выживал в этом чистилище четыре года. И прячешь шрамы, которые получил в бою, не так ли? Ты умелый убийца как и все здесь. Или почти все.

— Интересное наблюдение. И как ты это понял? — Петер наконец отложил инструменты и обернулся.

— Я уже видел такого как ты однажды. На каторге в Альцере. Храмовник, отрёкшийся от права носить броню, пока не будет исполнена некая особая клятва. Рыцарь-искатель, притворяющийся паломником. Я хотел пойти по его стопам, но как-то не сложилось.

— Ты помнишь как его звали? Что с ним случилось? — жрец примирился с тем фактом, что его раскрыли. Божественное провидение, не иначе, ведь шансы наткнуться на храмового рыцаря, скитающегося в поиске за пределами королевства, да и в самом королевстве, были чудовищно малы, столь редко кто-то отваживался на подобную клятву и ещё реже к такой клятве принуждали. Кто бы мог предсказать, что их пути пересекутся в подобном месте.

— Сэр Адальберт. Он научил меня грамоте, научил убивать и выживать, научил прятаться от надзирателей и основам веры. Погиб во время восстания на руднике. Остался сражаться, чтобы другие могли сбежать.

— Никогда о нём не слышал. Он рассказал о том, какую клятву должен исполнить?

— Нет. Даже то, что он храмовник, он рассказал только мне, когда я случайно нашёл в его вещах рукописный молитвенник, — Свен достал из куртки небольшую и сильно потрёпанную книжицу, — Сказал, что случайностей не бывает. А потом он заставил меня переписать его целиком, чтобы у меня был собственный и читать каждую ночь, хотя смысла половины написанного я не понимал тогда. Да и не понимаю сейчас.

— Значит сэр Адальберт действительно выбрал тебя своим преемником. Если ты всё ещё хочешь однажды пойти по его стопам, я научу тебя всему, что он не успел, — выражение лица Петера смягчилось. Освободив место на столе он предложил Свену второй стул рядом с собой, — Присаживайся и, прошу, позволь мне взглянуть.

Тень благоразумно молчала, когда рыжеволосый головорез приблизился к жрецу. Молчала и когда он уселся на стул рядом, когда положил на стол свой рукописный молитвенник, который Петер с почтением и осторожностью открыл принялся внимательно рассматривать, подмечая пометки на полях, сделанные почерком, отличным от того, которым был написан основной текст. Пожелтевшим страницам было должно быть много лет, каждая из них, вероятно, принадлежала к другой книге или блокноту, когда-то аккуратно вырванная, заполненная и подшитая к молитвеннику. Результат упорного и кропотливого труда, осуществлённого в глубокой тайне. Почти реликвия, свидетельствующая о трепете и рвении творца.

— Начнём с простых молитв. Вот с этой, например. Повторяй за мной, — произнёс Петер, прежде чем начать нараспев читать текст хорошо поставленным сильным голосом. А Свен, как и подобает прилежному ученику, поддался порыву и продолжил, вкладывая душу в произношение каждой строчки, как когда-то в детстве.

Тадеуш держался в стороне. С самого начала заварухи и до самого её окончания он пытался держаться в стороне. Когда они штурмовали форт, он поддерживал огнём остальных парней в своей группе, но не задерживался для того чтобы обшарить карманы очередного убитого, как это делал Скиттис. Не участвовал он и в последующих грабежах, когда дело было сделано. Под благовидным предлогом он оказался подальше, когда дошло дело до казни части сдавшихся пиратов или сбросу их тел в океан. Не потому что он испытывал ко всему происходящему отвращение. Напротив, он пытался найти в себе хоть какой-то эмоциональный отклик на творимые бесчинства, но не находил ничего кроме холодного безразличия. Всё это вдруг стало для него каким-то незначительным, несущественным.

Не то что чувство власти. Когда ему в подчинение дали несколько человек, чтобы он проконтролировал их работу по разбору завалов и восстановлению восточной окраины поселения, отдавать приказы, подкрепляя их силой оружия, казалось ему чем-то естественным.

Тадеуш с удивлением заметил, что бремя командования ему по своему приятно, несмотря на риск быть преданным и получить нож в спину в любой момент. Будто свинцовая мантия, но его собственная свинцовая мантия всей своей привычной, даже приятной тяжестью легла на плечи. Будто он был на своём месте. Парень постарался запомнить это чувство, которое определённо пришлось ему по нраву. Боятся его или любят не важно, пока люди ему повинуются. К ночи основная часть дела была сделана, но фоу Моррав не стал ложиться спать. Вместо этого он вернулся на «Занозу» чтобы забрать свои вещи, а затем с целым мешком всякого хлама и, памятуя свой опыт походов в столичном подземелье, перебрался на дирижабль, на котором ему предстоит продолжить службу, и принялся за работу в одном из нижних отсеков судна.

Несколько иначе дела обстояли у других его сверстников. Реми половину дня провалялся в трюме «Занозы», после того как его осмотрел Сабир. Травма головы оказалась сильнее, чем можно было предположить на первый взгляд, поэтому несмотря на обстоятельства, старший техник ангара боевых доспехов уговорил Ргота дать парню день отдыха. За него же вступились и абордажники, которые в красках рассказали, как бледный призрак сражался один против сразу трёх пилотов и дрался как бешеная крылатая минога.

Томас же, вызвался добровольцем помогать с потрошением и ремонтом боевых костюмов и оборудования дирижаблей, лишь бы поменьше думать о том что видел и что сделал за этот день. Стереть из памяти самую грязную работу, прогоняя из головы лица людей, которых он добивал выстрелами в голову по приказу капитана. И в особенности лица двух молодых девушек, примерно своего возраста, может чуть младше, найденных им в развалинах одной из примыкавших к внутренней стене форта хижин. Их тела были буквально разорваны шквальным огнём крупнокалиберной винтовки, но они всё ещё подавали признаки жизни. Рядом с ними он нашёл примитивные пистолеты, связку гранат, кое-какую утварь и личные вещи. Должно быть девочки совершили последнюю ошибку в своей жизни и влезли в перестрелку. Последнее, что они видели в своей жизни, лёжа в лужах крови на полу собственного дома, это фигуру Томаса, делающую каждой из них контрольный выстрел в голову. Их страданиям пришёл конец.

Мукам же юноши конца не будет до самой смерти.