Недавний спасительный огонек превратился в далекую точку, затем лишь в неясный отблеск, а после и вовсе погас. Каменный тоннель, заполненный сырым холодным воздухом, вновь погрузился во мрак. Лишившись зрения, мое сознание переключило все внимание на слух и осязание. Ледяная шершавая стена коридора бугрилась под пальцами, то прогибаясь внутрь, образовывая глубокие провалы, то выпучиваясь наружу, грозя столкнуть меня в невидимую, но отчетливо слышимую реку совсем недалеко возле моих ног. В каких-то сантиметрах от ног, вода пенилась и шипела, уносясь куда-то вперед, в сторону исчезнувшего факела.

Попадавшийся временами под пальцы мягкий теплый мох всякий раз заставлял меня невольно вздрагивать, отрывать руку от единственной в этой непроглядной мгле опоры, от моего надежного ориентира. Редкие порывы сильного ветра то вжимали меня в стену, то толкали прочь от нее, но почти всегда подгоняли вперед, лишая равновесия короткими ударами в спину.

Стремительный поток возле моих ног с голодным шипением выжидал моей ошибки. Я слышал, как вода плескалась совсем рядом, но не мог ее видеть. Черт, я даже не мог опереться на больную ногу, чтобы понять, на каком расстоянии от меня заканчивается неровный каменный пол тоннеля, и начинается стремительный поток, уносящий воду из озера куда-то вглубь [рудника], а может, напротив, к его границе. Я не имел ни малейшего представления о том, в какую сторону двигался. Единственное, что меня беспокоило — группа людей, которые ждут встреченного путника совсем рядом.

Я уже не задумывался о своем спасении, этот вопрос был решен в тот момент, когда до моего слуха донеслись легкие звуки человеческих шагов. Возможно, мои спасители могли бы проявить больше сочувствия, помочь добраться до переправы или провести весь путь с факелом, чтобы я не сорвался в реку. Меня грела мысль, что в каком-то километре от меня есть те, кто поможет выбраться из этой чертовой ловушки. Вполне вероятно, у них найдутся зелья или что-нибудь вроде трости или шины, чтобы я смог быстрее идти вперед. Но, самое главное, у них есть еда и вода. Я наконец-то смогу умыться, стереть с себя ужасающий шлейф зловония, перебивающий большую часть других запахов.

Тьма вокруг обострила не только осязание и слух. Она усилила два ощущения, от которых я бы с удовольствием отказался: боль и голод. Жар от правой ноги мощными пульсациями поднимался к телу, превращаясь в разрезающие плоть лезвия каждый раз, когда я опирался на ступню для очередного прыжка. С каждым движением это чувство становилось все отчетливее, словно лезвия боли вгрызались в ногу все глубже от малейшей нагрузки. Мышцы ног с каждым новым шагом слушались все хуже, хотя я и старался не обращать на это внимание, осознавая, что скоро меня ждет отдых, прыжки получались все короче, а перерывы становились только длиннее.

Голод и усталость требовали остановиться, упасть на пол, и, вслушиваясь в шелест бурлящего рядом потока, отдохнуть. Но я понимал, что такой отдых станет последней моей ошибкой. Усилием воли я заставлял себя сделать новый короткий прыжок, поддерживая сознание мыслью, что совсем скоро я доберусь до спасительной переправы.

До моего носа через окутывающее облако смрада донесся едва уловимый запах дыма и чего-то очень знакомого, от чего невольно начали течь слюни, а голод многократно усилился. Мясо? У этих людей было сырое мясо, которое они могли себе позволить жарить на огне посреди холодной пещеры, где нет ни деревьев, ни даже самых тонких веток, чтобы развести костер. И несмотря на абсурдность ситуации, она означала, что люди остановились там впереди и ждали меня. Мне нужно лишь дойти до них.

Спустя немыслимое количество прыжков и коротких передышек, разодрав в кровь правую ладонь об оказавшийся на стене острый выступ и едва не свалившись в воду, я заметил первые еще едва уловимые отблески горящего костра. Светлее в тоннеле от них не становилось, зато я отчетливо видел, что на расстоянии каких-то сотен метров уже угадываются следы моих недавних знакомых.

Прошло около часа с того момента, как встреченные мной путники ушли вперед, получается, я полз по коридору с ужасающе медленной скоростью, но все же сумел добраться до своих спасителей. Уверен, люди уже не меньше сорока минут ждали моего появления, и мягкие пятна на стенах, оставленные отражениями ровно горящего костра говорили о том, что обо мне не забыли. Я уже хотел было закричать, чтобы позвать на помощь, когда осознал, как сильно ошибся.

Сделав еще десяток шагов, я увидел неприятную правду. Мягкие желтые пятна на ровных стенах впереди не были отражениями пламени, они не были отражениями вовсе. Обычный светящийся мох вобрал в себя энергию факела, недавно пронесенного рядом, и превратился в жалкое подобие того яркого потолка, которое регулярно разламывалось над озером. Не имеющие четких границ пятна медленно гасли, позволяя лишь различить их в кромешной тьме. А мои глаза настолько привыкли к мраку, что я принял мох за спасительное пламя разбитого лагеря. Я еще не дошел, мои спасители расположились где-то дальше.

Взяв небольшую передышку, я постарался отвлечь себя от нахлынувшего раздражения. Обида пеленой застилала сознание, не давала сосредоточиться ни на чем кроме боли, жажды и голода. Желание бросить все росло с каждым вздохом. С ужасом я обнаружил, что даже дышать стало тяжелее, словно грудь сдавило широким жгутом, а в горло насыпали песка.

Да что со мной не так, какого хрена все вокруг становится только хуже? Как меня все достало! Вот выберусь отсюда, восстановлю силы и ко всем чертям переверну этот сраный [рудник]! Какой идиот вообще решил, что исследование подземелий может быть увлекательным и полезным? Ему я отдельно объясню, насколько он ошибся, затолкаю его голову так глубоко, что он на своей шкуре почувствует весь интерес и пользу [рудника].

Вспыхнувший уголек злости я специально разжигал как можно сильнее, заставляя себя злиться на все вокруг. Досталось и тем гениям-патрульным, которые не могли сами выбраться из ловушки, и их руководству, отправившему детей в такое опасное место, и даже темноте вокруг.

Пылающий внутри гнев вытолкнул из сознания отчаяние и приглушил боль. Нет, я все так же боялся упасть в воду, нога и рука по прежнему болели, а до переправы я так и не добрался, и все же, сейчас я не хотел останавливаться, не желал опускать руки, не раздумывал прыгнуть в воду, надеясь встретить там легкую смерть. Теперь у меня была цель.

Четко ощущая боль в правой ступне, я сделал прыжок вперед, стараясь удержать на больной ноге как можно больший вес. От пятки к голени растянулось обжигающее лезвие, резанувшее до самой кости, заставив меня сжать зубы. Прыжок. Нарастающая злость притупляла боль, заставляла забыть о голоде, усиливающимся запахом жареного мяса. Прыжок. Мне нужно дойти до переправы.

Выжимая из своего тела остатки сил, я старался прыгать как можно дальше, опираться на больную ногу как можно сильнее, разодранной ладонью я прижимался к стене, практически ложился на нее, чтобы не позволить себе свалиться в реку.

Растянувшиеся в сознании минуты превратились в часы, я уже не пытался понять, как долго иду вперед, это все равно бесполезно. Я не встречу своих спасителей раньше, чем доберусь до них, и не важно, сколько пройдет времени.

Прямой до этого момента тоннель резко вильнул вправо, отчего я ударился головой о стену после очередного прыжка, но не повалился на спину. Сбавив темп, я стал тщательнее ощупывать стену и пол впереди себя, и не зря. Спустя сотню прыжков тоннель вновь повернул, почти развернулся в обратную сторону. Если бы я как и прежде спешил вперед, то непременно бы свалился в воду. Моя осторожность принесла плоды, а вместе с этим [рудник] порадовал меня — впереди угадывался свет настоящего пламени.

Неясные тусклые отблески огня на стене тоннеля то затухали, то становились ярче, то пропадали вовсе. И теперь я точно был уверен, что это настоящее пламя. Оно двигалось, а вместе с ним двигались и люди, находившиеся рядом. Из-за поворота я не мог видеть лагерь, но точно знал, что мои спасители совсем близко.

Едкий дым ворвался через нос, вгрызся в легкие. Резкий кашель скрутил меня пополам, уронил на ледяной пол. Я пытался выплюнуть наружу запах, разрывающий меня изнутри, вгрызающийся в тело, но не мог. Отражения пламени впереди в один момент потемнели, а все внимание собралось вокруг горящих пламенем легких, которые резал изнутри едкий дым. Минуты две я не мог сдвинуться с места, хрипел, кашлял, пытался вдохнуть, отчего кашлял еще сильнее. Очередной порыв ветра спас меня, унес дым прочь, подарив глоток холодного влажного воздуха.

Чуть отдышавшись, я потратил немало времени, чтобы подняться, и поспешил вперед. В голове уже тогда поселилось нехорошее предчувствие, на которое я старался не обращать внимание, хотя и осознавал творившиеся странности. Нет, ну не может же мне так не везти.

Стоило мне повернуть за угол, как по глазам резануло ярким пламенем. На мгновение я ослеп, но тело быстро адаптировалось, и совсем скоро я убедился в терзающих меня подозрениях.

Это была переправа. Сразу за поворотом два берега реки расширялись, тянулись друг к другу, соединялись, превращаясь в широкую длинную площадку, на которой валялись горящие факелы. Но никто меня не ждал. Точнее, ждать меня было некому, именно поэтому никто не выглянул проверить, когда я зашелся кашлем совсем рядом с лагерем.

Пять тел в разных позах покоились на каменной площадке, одни держали мечи, другие были убиты ударами в спину. У лежащего ближе ко мне была смята грудь, словно в нее врезался на чудовищной скорости гигантский стальной шар. Чуть дальше у человека оказалась пробита спина, и через огромную дыру в ней виднелся разорванный позвоночник, а органы за ним превратились в неразличимую кашу. И этот проклятый манящий запах чуть горьковатый и невероятно приятный, распаляющий мой голод, источало мясо, поджарившаяся от огня факела плоть трупа.

С тихим стоном я упал на колени у самого берега, согнулся, едва не касаясь головой пола. Помощи нет. Мысли остановили свой ход, перед глазами все потемнело, я впал в оцепенение. Ни какого выхода, ни единой надежды.

Глупая безумная улыбка исказила мое лицо чудовищным оскалом, которое я мог видеть в отражении на темной воде. Я засмеялся. Смерть? Нет, нет, нет. Не для того я терпел боль, усталость, голод. Отчаяние? Да, да, да! Да пошло оно на хрен!

— Я здесь не сдохну! — проорал я. — Слышишь? Ты не дождешься, тварь!

Встав на четвереньки, превратившись в одичавшее сошедшее с ума животное, наплевав на ощущения и чувства, я кинулся к ближайшему телу.