Ночное небо раскрывается передо мной как ковер, подо мной проносятся пейзажи: реки, леса, огни недремлющих городов. Я сижу в кабине истребителя, десятки огней мигают на панели управления – странно, я никогда не сидел за штурвалом самолёта, тем не менее, я интуитивно знаю, что мне следует сделать в следующую минуту. Мои руки покоятся на штурвале, медленно, но верно направляя железную птицу – пожалуй, единственную птицу в этом небе. Пролетая над сонным городком, я вдруг заметил, что мой самолет начало тянуть вниз, и тревожная мысль поселилась у меня в голове «Я ничего не могу сделать». С какой бы силой я не тянул на себя штурвал, истребитель всё равно, медленно, но верно приближался к поверхности земли. В левом иллюминаторе плясали веселые огоньки. Подо мной был город. Такой же, как и тысячи других по всей стране. С каждой минутой машина неотвратимо опускалась на несколько метров. Через некоторое время, крыша какого-то домика была уже практически у моего лица. Инстинкт самосохранения вопил во всю, в страхе я нажимал всё подряд, но что бы я не делал – ничего не работало. Панель мигала красным светом, но электроника не функционировала. Поздно – нос самолёта уже касается крыши. Я закрыл глаза, и попытался вообразить себе тех людей, что живут в этом доме. Муж, жена, дети...Я просил этих людей простить меня за то, что разрушил их жизни. Я просил Бога отвернуть эту дьявольскую машину от домика – спасти несколько жизней, забрав одну, единственную – мою. Я открыл глаза, и увидел, что истребитель проходит сквозь крышу, как нож сквозь масло. Затем кабина тоже погрузилась внутрь. Странно, но я оказался во тьме – ни тебе ни мужа, ни кухоньки, где жена готовит ужин. Только тьма...

××××

Пройдя сквозь крышу жилого дома, к моему удивлению, я оказался в какой-то комнате. Лампочка, без какого либо абажура мерно колыхалась под потолком, медленно наматывая круги. Дым стоял толстой стеной, подобно утреннему туману, где-то из угла доносилась классическая музыка – «O Fortuna» Карла Орффа. В слиянии с густым дымом она обволакивала комнату, и складывалось впечатление, будто я на палубе судна, дрейфую в ночном океане в темную неизвестность. Моё зрение странным образом разделилось на десятки экранов, и мне стоило больших усилий, чтобы увидеть хотя бы что-то. На потрёпанном диванчике, который, некогда был жёлтого цвета – теперь же совсем выгорел, и стал белым, лежала привлекательная женщина, примерно лет сорока, её длинные, черные волосы закрывали лицо, водопадом спадали едва ли не до самого пола. В правой руке она держала мундштук с папиросой, а левой отгоняла дым, слепым взглядом она потупилась в потолок. Пробираясь сквозь клубы дыма, я ищу где бы мне присесть – ни стульев, ни кресел в комнате не нашлось. Мелодия с каждой секундой становится всё громче и тяжелее, внизу я замечаю старый граммофон, который, подобно шарманщику, с молчаливым усердием крутит музыку. Я села на вращающуюся пластинку, и глядя издалека на женщину на диване, растворилась в музыке. Я как будто в вальсе кружилась в такт гремящей музыке, десятки женщин с папиросами кружились со мной. Прошло несколько минут, прежде чем женщина докурила сигарету и обратила на меня внимание. Она грациозно бросила бычок на пол, засланный ковром, не менее потрёпанный чем диван.

– Мы ведь с тобой впервые встречаемся лицом к лицу? – спросила она, закуривая очередную папиросу.

– Мне, кажется, впервые. Я вас раньше не встречал. Кто вы? – ответила я, всё так же вращаясь по кругу.

– Ну ты даёшь, заявляешься сюда, и даже не знаешь кто я? – удивилась она, – всё очень просто. Я – это ты, твои мысли – мои мысли, твои желания – мои. Эта комната, к примеру, тоже принадлежит тебе.

Мелодия достигла своего пика – хор голосов под грохот барабанов распевает на латыни, затем к барабанам присоединились трубы, и я совсем не слышала слов женщины.

– ... Будто ты здесь впервые, на самом-то деле ты бываешь здесь чаще, чем тебе кажется. –Говорила она, выпуская струйки дыма. Казалось, её совсем не беспокоит то, что из-за музыки её практически не слышно.

– Именно из-за этого места, – она левой рукой указывает на потолок, – ты и оказалась здесь, и где бы ты ещё не была – всё благодаря этой комнатушке.

У меня не нашлось, что ответить на это. Я здесь из-за какой-то заброшенной комнаты? Что это значит...Мотаясь по кругу на пластинке струйки дыма складываются передо мной в странные слова, даже сотни слов, смысла которых я не могу уловить, так же как и смысла того, о чём говорит эта женщина.

– Нечего сказать, да? В подобной ситуации любой бы растерялся. – Она приподнялась, и села, наклонившись в мою сторону; длинные волосы дождём упали на колени, левой рукой она облокотилась о спинку дивана, правой же указывает на меня.

– Слушай, есть для тебе поручение.

Словно по божьей воле музыка затихает, игла подымается, и пластинка вместе со мной замирает напротив женщины. Волосы застилают её лицо, и невозможно разглядеть ни глаз – ничего. Резким движением, женщина убирает волосы назад, оголяя лицо. На секунду меня охватывает ужас – на её красивом лице лежит ужасная рана, проходящая ото лба до подбородка, она огибает нос, словно препятствие на дорожном полотне и сужается на шее, переходя в тонкую, обрывающуюся нить. Рана, видимо совсем свежая, кое-как затянулась, но на лбу всё ещё кровоточит.

– Видишь эту рану? – указывает она пальцем, – её мне нанесли совсем недавно, но не кто-то конкретный, это было скорее событие, ранившее меня. – Она дёргает головой вниз, и волосы снова скрывают изувеченное лицо.

– Я хочу, чтобы ты помогла мне. Хочу, чтоб ты наказала, тех, кто обезобразил меня, – она глубоко затягивается, – есть один городок, так вот – никто и ничто не должно там выжить.

С этими словами она снова улеглась на диван, пыхтя папиросой. Я снова кручусь по кругу, и оркестр снова гремит.

– Вы хотите, чтобы я убил невинных людей ради вас?

– Не я – ты же этого хочешь, и не ради меня, а ради себя же. К тому же, не такие уж они и невинные. – Она бросает очередной бычок на пол.

– Тебе пора.