Глава 1.1. Приближение цунами

Все последующие уроки Ксюша цеплялась ко мне из-за любой мелочи. Прямо как с цепи сорвалась. Когда закончилась география, Сашка задумчиво поглядела на удаляющуюся спину Томиловой и произнесла:

— Похоже, я догадываюсь, почему она бесится.

— Почему? – тут же задал вопрос Лёнька.

— Она вдруг увидела, что наша Алёна — красавица. А значит — соперница, — пояснила она.

— Это я-то? — поразилась я. — С какого перепуга, Саш? Я, конечно, никаких особых комплексов по поводу своей внешности не испытываю, но даже я знаю, что у меня лишний вес при росте полтора метра, на носу очки минус три, дурацкие рыжие волосы и очень бледная кожа, а также проклятые конопушки не только на лице, но и на руках и плечах! А ты говоришь, красавица… Издеваешься?

— И не думала. Конечно же, ты красавица. Да ещё какая! — стала уверять меня Саша. — Ты просто к себе очень критично относишься. Ты думаешь, что твою фигуру портят твои лишние пять килограмм, которые ты придумала? А волосы, между прочим, у тебя просто замечательные: у корней гладкие, а на концах — слегка завиваются. И рыжие, как… как мёд, вот! Не то что мои прямые тёмные патлы… Я, признаюсь, тебе даже завидую!

— Ты? Мне завидуешь?! — уставилась на неё неверящим взглядом я. — Не может этого быть! — отрицательно покачала я головой. — Это я тебе завидую! У тебя такие волосы роскошные! Настоящий шоколад! Мне даже кажется, что они пахнут шоколадом…

Лёня расхохотался. Мы с Сашей недоумённо на него посмотрели и… тоже расхохотались. Когда мы немного отсмеялись, Лёня игриво произнёс:

— Какие же вы сладкие, девчонки! — и снова хихикнул. — Диабетикам вы противопоказаны! Хорошо, что я не диабетик, — он приобнял Сашу за плечи. — А почему Ксюха только теперь это заметила? Ну, что ты, Алёнка, — красавица. Раньше почему она этого не замечала?

— Подойди к ней и спроси, раз так тебе интересно, — отмахнулась я.

— Так она же не на меня кидается, — заметил он. — Это тебе должно быть интересно.

— Слушай, Лёня, отстань. Делать мне больше нечего, кроме как в томиловских тараканах разбираться?

— В каких тараканах? — не поняла Саша.

— Таких, которые у неё в голове завелись, — пояснила я.

За разговором мы втроём дошли до кабинета математики. Алгебра, да и геометрия тоже, для меня – полная противоположность литературе. Многое в ней я не понимаю, да и чего скрывать, не хочу понимать. Другое дело — Саша. Вот она-то, в отличие от меня, математику обожает. У неё на этих уроках в глазах появляются какие-то азартные огоньки. Правда, Лёня уверял меня, что точно такие же огоньки в глазах, как у Саши, появляются у меня на литературе. Мне оставалось только верить ему на слово. Или не верить.

Математику у нас преподаёт Анна Борисовна, наш директор школы. Вот и сейчас, прозвенел звонок, но Анны Борисовны всё ещё не было. Спустя пять минут она вошла в кабинет, извинилась, сказала, что ей нужно срочно вместе с завхозом проверить какие-то перекрытия, и попросила нас спокойно и тихо посидеть. Наши ребята, разумеется, её уверили, что мы будем сидеть как мыши, и Анна Борисовна удалилась.

Однако сидеть тихо никто и не собирался. Едва за директрисой закрылась дверь, начался галдёж. Разговаривали все сразу. Впрочем, это обычное дело. Я сама обрадовалась неожиданному перерыву и вынула на свет книгу Иоанны Хмелевской. Но не успела я прочесть и двух страниц, как на свободное со мной место уселась Томилова.

— Всё книжонки свои читаешь? — процедила она сквозь зубы.

Я не ответила. Её присутствие напрягало.

— Как называется-то?

— А тебе не всё ли равно? — не выдержала я.

— Представь себе — нет.

— Представить? Не могу, — честно сказала я.

— Так как называется?

Я молча подняла книгу так, чтобы она могла прочесть название.

— «Что сказал покойник» … И что же он сказал?

Меня разобрал смех:

— Ты прямо как те бандиты из этой книги. Они тоже всё время выпытывали у главной героини его предсмертную фразу, но, к слову, так и не получили на него ответа.

— Ты на что намекаешь? — начала заливаться пунцовой краской Ксюша.

Ничего такого я ей не намекала.

— Возьми в библиотеке книгу и прочитай. Может и узнаешь, — недовольно сказала я и снова уткнулась в перипетии судьбы Иоанны.

— Зачем же — в библиотеке? — как-то нехорошо улыбнулась наша красавица. — А твоя на что?

Не успела я ничего сообразить, как она вырвала у меня из рук книгу. В следующее мгновение Ксюша вырвала из неё несколько страниц и разорвала их на мелкие клочки.

— Что ты делаешь?! — завопила я, пытаясь отобрать у неё из рук свою книгу.

Но меня схватили кто-то из припевал Томиловой. Краем глаза я заметила, как Саша метнулась к Ксюшке, но её перехватили так же, как и меня, и нас обеих повалили на пол. Ленька к тому времени уже схлестнулся с верными пажами Томиловой Витей Свободиным и Ромкой Долгоренко. А Ксюшка всё рвала и рвала.

Я уже не могла кричать, лишь хрипела. Вырваться не было никаких сил. Кто-то придавил меня к полу, да так, что я не могла даже пошевелиться. Тело всё затекло, мне было больно, я ощущала все свои синяки и царапины.

Наконец, Ксюша кончила уничтожать мою книгу. Она подошла ко мне, присела и, наклонившись к самому уху, прошипела:

— Я тебя ненавижу!

Она поднялась и, прихватив свои вещи, вышла в коридор. Все остальные из её компании последовали за ней. Затем, немного помедлив, ретировались и те, кто в драке не участвовал, предпочтя остаться в стороне.

В кабинете математики нас осталось лишь трое: я, Саша и Лёня.

Сил, чтобы встать, у меня не было. Я подползла к тому, что раньше, когда-то очень давно, было моей любимой книгой. Вначале я молча глядела на все эти клочки — не уцелело ничего, даже глянцевая обложка пострадала. Какое варварство! Я ощутила, как в моей душе закипела ярость, а чаша терпения переполнилась, и теперь уже не вмещала в себя все обиды. Перед глазами сгустился какой-то туман, меня вовсю колотило, и я вдруг поняла, что реву в голос.

Тут я почувствовала, как кто-то отрывает меня от пола, и попыталась вырваться. Вообще, реальность как будто от меня отдалилась, я не понимала, что происходит, а туман всё никак не желал уходить. Послышались какие-то голоса, но я их не узнавала.

— Алёна, Алёнушка, тихо, спокойно, всё хорошо, — пытался успокоить меня чей-то голос.

— Томилова явно с катушек слетела, — прозвучал совсем рядом ещё один голос. — Слушай, Саш, что с ней делать? Она не успокаивается!

— Что здесь происходит? — раздался голос кого-то третьего. — Где все остальные? И почему Алёна плачет?

— Не видите, Анна Борисовна, у неё истерика, — произнёс первый голос, и тут кто-то дал мне пощёчину.

Пришла я в себя моментально. Перед моим лицом маячила всклокоченная Саша. На правой щеке у неё красовались две длинные царапины, к счастью, неглубокие. Зелёные глаза её горели огнём, так она была разгневана. Чуть поодаль, за Сашиной спиной, стояла встревоженная Анна Борисовна. Лёня, державший меня, развернул меня к себе и сказал:

— Сядь, пожалуйста.

Я выполнила его просьбу, не отводя от него взгляда: под левым глазом у Лёни наливался синяк.

— У тебя фонарь, — сообщила я ему.

— Сам знаю: Ромка засветил, — он усмехнулся и заверил меня: — Ты не лучше выглядишь.

— Что здесь произошло? И что это за клочки бумаги на полу? — вопрошала директриса.

— Это? Это когда-то было книгой. Хорошей книгой. Моей любимой книгой, — неожиданно для себя я принялась хохотать, чувствуя при этом, что снова плачу.

Саша опять влепила мне оплеуху.

— Прекрати истерику! — рявкнула она. Как ни странно, но это подействовало, и я успокоилась.

— Где все? И почему книгу порвали? — недоумевала Анна Борисовна.

— На вопрос «где?» отвечаю: смылись куда-то, — сказал Лёня. — На второй вопрос ответить не могу. Не знаю почему, но знаю кто. Томилова.

— Томилова? — удивилась Анна Борисовна. — Зачем?

— Это вы у неё спросите. Она ни с того, ни с сего у Алёнки книгу из рук вырвала и рвать начала. Её подружки нас с Алёнкой на пол повалили, и даже шевельнуться не дали, — сердилась Саша. — Леньку её дружки вон как измочалили. А когда Ксюшка с книгой расправилась, к Алёнке наклонилась и стала шипеть, словно гадюка. Ну а затем она унеслась, и остальные с ней за компанию тоже. Алёнка, бедная, даже дар речи потеряла, только хрипела, а уж потом, когда мы втроём остались, реветь стала.

— Вы, Анна Борисовна, не волнуйтесь, — я уже немного пришла в себя от пережитого. — Со мной всё в порядке, честное слово. Я тут сейчас всё уберу.

Директриса немного помедлила, а затем уточнила:

— С тобой точно всё в порядке? — я кивнула. — А мне что делать? Родителей Томиловой в школу вызывать? И остальных участников тоже? Драка всё же…

— Я хотела поскорее бы всё забыть, — тихо сказала я.

— Спятила?! — накинулась на меня Саша. — С рук спускать?!

— Нам осталось ведь учиться вместе… всего ничего, — виновато взглянула я на неё. — Сейчас уже апрель, в конце мая — Последний звонок. Экзамены и выпускной… Я… не хочу портить от всего этого впечатление, — я посмотрела на директрису. — Но, если вы считаете иначе, что ж… — я перевела взгляд на друзей.

— Ладно, может ты и права, — задумчиво проговорила Саша. — Пусть живут. Пока.

Лёня согласно кивнул. Анна Борисовна тяжело вздохнула.

***

Домой я пришла в шестом часу. До этого просто бродила по городу, пытаясь унять свои чувства, но едва я переступила порог дома, как мама поняла, что со мной что-то стряслось. Впрочем, не заметить это было бы сложно, такой встрёпанный был у меня вид. Как ещё очки не разбились…

— Аля, что случилось? — осторожно поинтересовалась она, когда я пыталась проглотить обед — было вкусно, но есть не хотелось. — Ты чем-то расстроена?

— Ничего особенного, не переживай, — я через силу улыбнулась. — Это пустяки, правда.

— Не расскажешь? — вздохнула мама. — Ладно, не буду навязываться. Но если что, обращайся, сразу же, договорились?

— Договорились, — признательно сказала я и обняла её. — Но это правда пустяки.

Ночь я промаялась почти без сна. Всё думала, вспоминала…

«Я тебя ненавижу» — сказала мне Ксюша. Сказала так, что я поверила: действительно ненавидит. В каждом произнесённом ею слове сквозила неприкрытая ненависть. Она была переполнена ею. Ненавистью ко мне, Алёне Потаповой.

Но откуда она взялась, эта ненависть? Я знала Томилову с семи лет, с тех пор как пошла в школу. С того времени прошло почти одиннадцать лет. Я никогда не нравилась ей. Я не восхищалась её нарядами и совершенной внешностью, её остроумием, не смотрела ей в рот и не пыталась подражать ей. Я была «странная». Белая ворона, серая мышь… И не хотела меняться, подстраиваться… Скорее всего, именно это и выводило из себя первую красавицу школы Ксению Томилову. Но… Все годы совместной учёбы я вызывала у неё лишь презрение и непонимание. А сегодня вдруг — ненависть. Ещё вчера не было ничего, кроме презрения, а сейчас… Что изменилось за те двенадцать часов, что мы не виделись?

Думая обо всём этом, я каким-то неведомым чувством совершенно отчётливо ощущала, что это лишь начало. Начало огромной беды, которая надвигалась на меня всепоглощающей волной цунами. Я прямо кожей чувствовала, что в моей жизни назревают события, которые изменят её независимо от моего желания.

Тогда я ещё не знала, что ненависть одноклассницы — ничто перед тем, что мне предстояло испытать…

К утру я заснула. И именно тогда мне приснился сон.

… Я стояла на шатком деревянном мосту. Подо мной текла река, в которой отражалось голубое небо и, тёмным смутным пятном, я сама. На мне было надето лёгкое летнее платьице лазурного цвета и шифоновый шейный платочек, который развевался на ветру. И вот, я стою на мосту, и вдруг он рушится, и я лечу вниз, в ледяную воду. Я захлёбываюсь, кричу, но никто не знает где я и что со мной, никто не может прийти мне на помощь. Ещё немного — и мне будет всё равно… И в этот момент я слышу свой собственный голос, будто он принадлежит совсем другому человеку, которого я не могу разглядеть. «Дай руку» — вот что произнёс неведомый мне человек моим же голосом.

… Картина сновидения сменилась. Теперь я сидела на тёплом камне на вершине какого-то холма, а внизу передо мной простирались леса, река, долина… Во всём этом отражалось идущее к горизонту рыжее солнце. Возле меня кто-то сидел, кажется, их было несколько человек, и я откуда-то знала, что теперь не одна, со мной те, кого я люблю, и теперь мне по силам всё…

Я проснулась. Посмотрела на часы — до подъёма ещё целый час. Свой сон я помнила до мельчайших подробностей. Он казался мне каким-то… достоверным. И он не давал мне покоя. То, что он был вещим, я поняла сразу. Этот сон встревожил и успокоил меня одновременно. Я ещё подумала, разве это возможно?

Думая о своём сновидении, я потихоньку умылась и убрала постель. И тут… Чтобы не забыть — не дай Бог! — пришедшие на ум строчки, я вытряхнула уложенные с вечера в школьную сумку учебники, нашла блокнот и ручку. Через несколько минут я читала стихотворение. И у меня возникло довольно странное, но твёрдое ощущение, что я написала его о себе...

***

— Привет! — Саша подсела ко мне за парту. — Ты как после вчерашнего?

— Привет, — рассеянно отозвалась я, всё ещё теребя в руках блокнот с записанным утром стихотворением. — Не волнуйся, всё в порядке.

— Что это? —обратила своё внимание на мой блокнот Саша.

— Да так, ничего особенного, — попыталась я уйти от ответа и спрятать блокнот в сумку, но не тут-то было.

— Ну-ка, что тут у нас? — не слушая моих возражений, она выхватила у меня из рук блокнот и стала бубнить себе под нос мои придуманные строки. Наконец, Саша закончила читать и надолго замолчала. Я была готова сквозь землю от стыда провалиться, поэтому сердито отвернулась к окну.

— Это… что? — как-то странно спросила Саша. — Алёна, что? Это твоё?.. Твоё, да?

Интонация в её голосе заставила меня обернуться. Увидев Сашку, я онемела. Она сидела, широко распахнув свои зелёные глаза, в которых — это поразило меня и тронуло моё сердце — читался неподдельный восторг.

— Это твоё, Алёна? — почти шёпотом снова спросила Саша.

Я неуверенно кивнула.

— Это же просто класс! Алёнка, ты пишешь стихи? Почему ты раньше не сказала? Обалдеть! Пойду Лёньке покажу, пусть тоже знает какие стихи ты пишешь. Ему точно понравится! — не слушая моих лепетаний, она вернулась к своей парте, где уже сидел Лёня.

Я видела, как Саша что-то ему сказала, потыкав пальцем в блокнот, видела, как он начал читать… Я волновалась, сердилась и горела от стыда одновременно. Наконец, Лёнька поднял на меня свои чёрные глаза, улыбнулся и показал большие пальцы, одобряя. Я почувствовала огромное облегчение, и смущение, и, быть может, радость, а может, гордость. Лишь ощущение надвигающейся беды мешало мне, чтобы принять эти чувства со спокойной душой.

Когда в класс своей летящей походкой вошла Томилова, я напряглась, ожидая новой атаки. Однако, она будто бы не заметила меня, спокойно прошла на своё место, словно вчера ничего не случилось, и не обронила по этому поводу ни слова. Весь этот день я провела в страшном напряжении и старалась понять, что же задумала Ксюша, но та упорно меня игнорировала.

В конце концов, я успокоилась и смирилась с таким положением дел. Домой я возвращалась в приподнятом настроении. Неясную тревогу я затолкала глубоко в себя, стараясь не обращать на неё внимания.

И зря.