- Элегия?

- Да, знаешь, как переводится? Оно произошло от древнегреческого слова «плач».

Они сидели под дубом, когда-то задолго до всего того переполоха, что случился в дальнейшем. Крона дерева была настолько большой, что расправляла свою огромную тень по земле. Если поднять взгляд вверх, можно было немного разглядеть небо. Тогда Розалия усиленно писала короткие очерки, заметки, а Равона влюбленно следила за шумящим лесом.

- Элегия — это неторопливое, грустное рассуждение о смысле бытия, о непостоянстве счастья, о жизни и смерти. – Бормотала журналистка, не отрывая взгляда от блокнота.

- Выходит, вся наша жизнь — это элегия? – Равона плюхнулась на рыжий покров земли, под головой затрещали листья. Она заметила пролетающих высоко в небе черных птиц, что свободно парили в небесах. – Наверно они куда-то направляются… холода ведь наступают.

- Ты про что? – Розалия заинтересованно посмотрела на небо. – А, птицы. Кстати о холоде, не лежи так на земле, простудишься. – И она вновь нырнула в статью.

- А разве это важно? На фоне всех тех мыслей и чувств, разве важно заболею я или нет?

- Равона, вставай.

Балерина сама не помнила тот день, когда призналась в своем настоящем имени Розалии. Скажем так… она отреагировала очень бурно, но высказывала свою благодарность в том, что та всё-таки открылась ей, это было неожиданно и приятно одновременно. Равона в принципе никогда не верила в то, что кому ни будь да расскажет о нём, и думала, что унесет его с собой в гроб, но увы и ах, а может и к счастью, она умудрилась довериться. И не пожалела.

1978 год. Лондон.

Равона сидела у окна, по стеклу которого медленно скатывались капли дождя. Пасмурное небо не давало ни шанса надежды на солнечную погоду. Этот осенний день кардинально отличался от того осеннего дня, проведенным в лесу под дубом. Прошло всего пару лет, но изменения стали столь критичными и до смеха абсурдными, что иногда и Равоне это казалось смешным. Искандер нежился на коленях у хозяйки, довольно мурлыкал и в общем то не задумывался ни над чем, что могло бы волновать Равону. Иногда балерина считала, что она слишком много думает, слишком много теряется и выпадает из реального времени. Напрягало. Это не могло не напрягать. Тем более, сейчас ей как никогда нельзя было отступать. Последние несколько месяцев она выжимала из себя все соки, не выходила из зала сутками и практически не давала себе продыху. Можно было ли это назвать мучением? Конечно нет! По мнению Равоны.

Балерина готовилась к своему последнему выходу. Да, она могла бы танцевать и в других театрах, тем более это был бы большой предлог к тому, чтобы вновь и уже навсегда уехать в Эребру. Оставить Лондон позади, в далеком прошлом и больше никогда не возвращаться, закрыть глаза и забыть, но это работало не совсем так. Равона живущая лишь благодаря тому, что всю жизнь провела на сцене, увольнение и уход на «пенсию», был ударом. Нет, смертельным выстрелом прямо в лоб. Её самое уязвимое место оказалось растоптано. Когда Розалия привезла её на то озеро, ей будто стало легче, немного. Но вернувшись домой, навязчивые мысли и рвущиеся наружу голоса стали громче. Она заставляла себя вставать с кровати, принимать первую позицию, вторую, третью… и это успокаивало. Чтобы заполнить шум в голове, она специально купила патефон и несколько десятков пластинок со старого склада. Теперь в квартире всегда играла разнообразная музыка, начиная с ритмичного джаза заканчивая торжественными симфониями. Равона делала всё, лишь бы вновь не окунаться в этот омут с головой.

Она встретилась с Мадам Корверой, они гуляли по парку с Амбой, было забавно наблюдать за немного неуклюжим английским бульдогом. Равона успела поблагодарить наставницу за всё, что она вытерпела от неё и впервые за столько лет, крепко обняла. На последок, после того, как они попрощались, балерина попросила Мадам Корвере передать Алексу привет.