По округе стрекотали последние в этом лунном цикле сверчки — те немногие, кому посчастливилось пережить первые морозы. Их прерывистый треск словно отсчитывал последние мгновения тишины. Старая усадьба спала, укутавшись в сумрак, не ожидая гостей.

Из воздуха с резким хлопком появилась Сирша, мягко приземлившись на землю. Она наконец‑то прибыла домой… Сердце забилось чаще — родные стены, знакомый пейзаж, запах осени. Но радость возвращения тонула в тяжёлой печали: до этого она успела заглянуть к семье Марии.

Сирша отчётливо помнила тот миг: дом, который видела лишь на фотографии, ее когда‑то показала ей сама Мария, точное место на карте — всё это теперь обрело болезненную реальность. Как же невыносимо было сообщать им о скоропостижной кончине их любимой матери и супруги! Слова застревали в горле, а каждое из них ранило, будто нож.

Ещё хуже было осознавать, что они даже не смогут навестить её могилу в обозримом будущем. Эта мысль давила на плечи, словно каменная плита.

Направившись в сторону усадьбы, Сирша всё не могла выбросить из головы их лица: растерянных детей, ещё не понимающих всей глубины утраты, с глазами, полными недоумения и страха; мужа Марии — с застывшим на лице ужасом, будто мир вокруг него в одно мгновение рассыпался на осколки.

То, с какой мучительной печалью он перебирал её вещи… Неотправленные письма, написанные Марией, лежали перед ним — словно застывшие мысли, так и не дошедшие до адресата. Сирша сглотнула ком в горле и ускорила шаг.

Она прошагала по шуршащей осенней листве — каждый шаг отдавался эхом в тишине. Поднялась на освещённую фонарём веранду и позвонила в колокольчик. Звук разнёсся по окружающей тишине резким звоном, нарушая покой ночи.

За дверью послышались лёгкие шаги — они на мгновение замерли, словно человек за дверью колебался, решая, стоит ли открывать

— Кто там? — раздался настороженный голос.

— Сирша Лайонел, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Дверь рывком распахнулась. Их горничная в ночной сорочке уставилась на Сиршу, широко раскрыв глаза.

— Леди! Простите меня! Я не знала, что это вы! — в её голосе звучали и облегчение, и смущение.

— Не переживай, ты никак не могла этого знать, — Сирша выдавила улыбку, стараясь скрыть внутреннюю бурю. Она прошла внутрь. — Отец с матерью уже спят?

— Господин сейчас в своем кабинете, а госпожа отошла ко сну с час назад.

— Замечательно. Будь добра, сделай кофе и отнеси в кабинет.

— Как пожелаете.

Горничная поспешно удалилась, а Сирша медленно пошла по коридору. Она проходила мимо картин и гобеленов, потушенных светильников и малоприметных ваз — всё это было таким знакомым, но сейчас казалось чужим. Путь к кабинету, в котором, как ей в детстве казалось, сидит монстр, казался бесконечно долгим.

«Разозлит ли его моё появление? — думала она. — Знает ли он о последних новостях? Раз не спит, то наверняка уже знает…»

Она мягко, почти бесшумно, взялась за ручку и нажала на нее.

Кабинет тускло освещался одной только настольной лампой, отбрасывая длинные тени на стены. Запах сигар никуда не делся — наоборот, казалось, он стал плотнее, гуще, будто пропитал собой каждый уголок комнаты. Книжные шкафы опустели, а окна были задернуты плотными бархатными шторами, отрезая пространство от внешнего мира.

Отец поднял измученный взгляд на Сиршу — и в тот же миг его лицо преобразилось. В глазах мелькнуло что‑то, похожее на облегчение, смешанное с тревогой.

— Сирша…

— Доброй ночи, отец.

— И тебе… Доброй ночи.

— Как поживаете? Как матушка? — спросила Сирша, стараясь не выдать волнения.

— С нами всё замечательно. Как ты? — в его вопросе прозвучала непривычная забота.

— Всё замечательно, — коротко ответила она, чувствуя, как внутри всё сжимается.

В этот момент горничная, до этого отправленная делать кофе, спешно зашла в комнату, поставила на стол две чашки и так же быстро удалилась.

Сирша сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями.

— Я долго обдумывала наш разговор и, знаете, кажется, пришла к решению, отец, — произнесла она, глядя ему прямо в глаза.

— Внимательно тебя слушаю, — он слегка выпрямился в кресле, всем видом показывая, что готов выслушать.

— Я решила, что послушаю вас и не стану сбегать от того, кто я есть. Я пойду на службу, — она взяла чашку кофе, стараясь унять дрожь в руках, и села в мягкое кресло.

— Что так кардинально поменяло твоё решение? — в его голосе прозвучало искреннее удивление.

— Генри.

— Генри?!

— Не кричите так, — отпив кофе и продолжила. — Я знаю, что для вас неожиданно слышать это имя. Более того, я не имею права вам рассказывать обо всём, что случилось на острове, но искренне считаю, что вы имеете право это знать.

— Что там произошло? Рассказывай немедля!

— Не торопите события. — К своему собственному удивлению, Сирша была спокойна. — Всего все равно рассказать не смогу. А то, что смогу, прошу, держите втайне до нужного момента.

Отец трясущейся рукой дотянулся до кружки, сделал судорожный глоток и коротко кивнул.

— Я знаю, что в наших общих воспоминаниях о Генри он — добрый, весёлый и обаятельный человек, — Сирша сделала паузу, подбирая слова. — Но то, кем он стал… пугает. Большая часть событий на острове произошли лишь по его вине.

— Не может быть такого! — отец ударил ладонью по столу. — То, что ты сейчас говоришь, — беспочвенные обвинения в адрес того, кого давно не видели.

— То, что я говорю, — истина, — Сирша встретилась с ним взглядом, она говорила твёрже. — Я тоже изначально не поверила, но сама убедилась в этом, столкнувшись с ним лицом к лицу. Он изменился до неузнаваемости. Его амбиции … Они поглотили его.

— Что же там произошло?

— Мне жаль это говорить, но лучше бы было, повернись весь мир вспять, — Сирша опустила взгляд на чашку, её пальцы слегка дрожали. — Он больше не был тем Генри, которого мы знали. Он стал угрозой.

— К чему ты клонишь?

— Генри больше нет. Теперь точно, — тихо произнесла Сирша, и в комнате повисла тяжёлая тишина.

Отец поставил кружку обратно на стол, встал и подошёл к окну, резко отдёрнув штору. В комнату хлынул холодный лунный свет, очертив его силуэт резкими контрастами. Он замер, глядя в ночную тьму, плечи слегка опустились.

— Это точно? — уточнил он, бросив короткий взгляд через плечо на дочь. В его голосе звучала боль, которую он тщетно пытался скрыть.

— Я не смогла бы соврать вам в том, что видела лично, — Сирша поднялась с кресла и сделала шаг к нему.

Отец молчал несколько долгих мгновений, затем медленно повернулся к ней. В его глазах читалась глубокая печаль, но и какое‑то новое понимание.

— Ясно, — выдохнул он наконец. — Это всё, что ты мне хотела рассказать?

— Да, на этом всё, — Сирша почувствовала, как напряжение понемногу отпускает её.

— Тогда иди отдыхать, твой путь наверняка был долгим, — отец подошёл к ней и на мгновение положил руку на плечо. В этом жесте было больше тепла, чем за все последние годы. — И… спасибо, что рассказала.

Сирша кивнула, чувствуя, как на душе становится чуть легче. Она повернулась к двери, но на пороге ее окликнул отец.

— Сирша…

Она остановилась, слегка повернув голову, и тихо ответила:

— Да?

Отец сделал шаг вперёд, будто решаясь на что‑то. В свете настольной лампы его лицо казалось одновременно строгим и уязвимым — морщины вокруг глаз подчёркивали годы пережитых тревог, а взгляд, обычно холодный и оценивающий, сейчас был полон непривычной мягкости.

— С возвращением, — произнёс он негромко, почти шёпотом.

Сирша на мгновение замерла. Эти слова, такие простые и в то же время такие важные, отозвались в душе тёплой волной.

Она медленно повернулась к нему полностью, и улыбнулась.

— Спасибо, отец, — тихо ответила она. — Я… я правда дома.

Он коротко кивнул, и в уголках его глаз мелькнули едва заметные морщинки — то ли от сдержанной улыбки, то ли от навернувшихся слёз, которые он тут же сморгнул.

— Иди отдыхай, — повторил он уже мягче.

Сирша ещё раз кивнула, не находя в себе сил сказать что‑то ещё. Она вышла из кабинета, аккуратно прикрыв за собой дверь, и на мгновение прислонилась к стене коридора, закрыв глаза. Впервые за долгое время она действительно чувствовала себя дома — не просто в стенах усадьбы, а в семье, где её ждали.

Глубоко вдохнув прохладный ночной воздух, она направилась к своей комнате, ступая по знакомым половицам почти бесшумно. Где‑то вдалеке доносился скрип старого дерева и тихий шелест ветра за окнами — звуки, которые когда‑то пугали её в детстве, а теперь казались родными и успокаивающими.