— Ох… — протянул Первый.

Он попытался открыть глаза, но ничего не увидел. Вокруг была лишь тьма.

А, нет, он просто в Бездне.

— Почему каждое воспоминание должно кончаться тем, что мне становится плохо? — пожаловался он в пустоту.

— Это Бездна. Чего ещё ты ждал?

Тут как тут был и Второй, всё так же звучащий словно из-за спины. Будет забавно, если Бездна просто прицепила к Первому рот на затылке, а не просто поместила Второго в его разум.

— Но у тебя же нет рта, — верно заметил Второй.

Первый пощупал руками лицо.

— А как я тогда разговариваю?

— А мы разговариваем?

Вообще-то, он был прав. Они не разговаривали в привычном смысле, это был просто обмен мыслями, правда, озвученный их голосами. Его голосом.

— Ты что-то причитал про воспоминания и самоощущение.

Первый махнул рукой и перестал обращать внимание на привычные издёвки. Ещё бы после смерти обращать внимание на издевательства от самого себя.

Он поднялся на ноги и слегка попрыгал на носках. Сразу после он принялся вытворять странные движения рукой, как бы вспоминая прижизненные упражнения с мечом. Если память ему не изменяет, он пользовался полуторником со щитом в армии. В Страже, естественно, были ещё и копья с плюмбатами.

— Долго будешь так скакать?

Второй ворвался в его мысли, когда Первый отрабатывал по четвёртому кругу ложный выпад и приём меча противника на щит. Больше строевых и общих боевых учений он занимался только индивидуальной отработкой дуэльных техник с Феррасом. Тот на спаррингах пользовался, по большей части, двуручником, поэтому бои выходили неравными. Будь это кто-то другой, Дарриану бы не составило проблем сократить дистанцию, но Феррас имел больший боевой опыт, да и недюжинной силой обладал. Даже размашистый удар тренировочным мечом по щиту от него мог заставить склониться.

Ощутив некоторый укол в груди от нахлынувших воспоминаний, Первый выпрямился и хотел по привычке размять спину, но вовремя спохватился. Тяжело вздохнуть он дальше не подумал. Привычка дышать полностью исчезла.

— Так чем мы займёмся? — лукаво поинтересовался Второй.

Дарриан пожал плечами и на пару минут просто ушёл в себя, играясь с огоньками души. Когда терпение Второго уже, наконец, подходило к своему краю, Первый оторвался от своего занятия и потёр гладкую голову.

— Не знаю.

Второй усмехнулся, собирался что-то высказать, но осёкся. Послышалось неловкое мычание.

— Я тоже не знаю.

— Ещё бы ты знал, гнида подколодная.

Хекнув, Первый бодро зашагал в пустоту. Ещё столько всего предстояло сделать — например, раскрыть секрет создания огоньков души, а вместе с этим вспомнить как можно больше.

— И так, подведем итоги, мой ненаглядный я, — он ткнул в мыслях Второго. — Что я могу на данный момент?

— А почему ты спрашиваешь меня?

— Ты даже на вопрос самого себя ответить не можешь? Что же ты за бесполезная вошь.

Первый крепко задумался.

— Ну, двигать огоньки, изменять форму Тела Разума, управлять всем Телом Духа, соединять и разъединять огоньки… Осталось раскрыть их секреты и проникнуть в тонкости цвета.

Второй медленно похлопал в мыслях.

— Ты мог просто обдумать это, а не озвучивать специально для меня.

— Заткнись. Я хочу говорить и я говорю, пусть я даже и не могу говорить по-настоящему.

Первый замахал руками, пытаясь отвлечься от мыслей Второго.

Ответом ему стал тяжёлый мысленный вздох и упрёк в инфантильности. С каких пор он знает такие слова?

***

Темно и холодно. Сколько себя помню — здесь холодно для глаз и темно для мыслей.

Давит на пальцы как перетянутая верёвка. Выворачивает наружу сухой плотью. Я подсматриваю в замочную скважину, а изнутри кто-то сунул ключ в мой глаз.

Осматриваюсь по сторонам и пытаюсь найти смысл того, что я осматриваюсь по сторонам. Существуют ли вообще эти стороны?

Вот я, стою снаружи ничего. За мной тоже ничего. По бокам ничего нет. Стоит сказать, что и во мне ничего. Так как я могу утверждать, что я есть, раз и за пределами меня, и во мне — ничего?

Я потерял кого-то, я плакал от экстаза. И мне снится, как из меня прорастает ржавый плющ, накрывающий меня рыжим лекалом по контуру.

Я выблевал свой голос когда Могила небу живот вспорола. Создатель вопрошал: и как бы ты сам хотел кончиться?

Грязный серый балахон распростёр свои руки, чтобы я мог припасть к его полам и провалиться сквозь тень, дабы укрыться под Его именем.

Никто не уйдет из Бездны.

Я протянул руку к себе и сжал шею или где она там теперь была. Увязнув в рыхлой плоти своего Бога, я спрашивал его, но не слышал, о чём. Раздался хруст, и тьма наложилась на тьму.

Я так пытался бежать. Ты веришь мне? Я так пытался.

И по новой.

Что за восторг: обладать веществом.

Чтобы обрести навязанную судьбу человека мне приходится убить себя. Это ли не доказательство Создателя?

Сладко вдыхаю рухнувший с уст небес крик, разлепляя разорванные пальцами веки.

Передо мной Тело Разума. Единственная составляющая души, происхождение которой неизвестно никому, кроме Создателя.

И здесь я заточён?

Пока ещё существует направление в моём сознании, я устремляю взгляд вперёд, наблюдая опадание увядающей мысли. Чувствую касание. Это я.

Рука ложится на шею с нехорошим концом.

И по новой.

Повис, как перчатка.

Я пытаюсь думать. Тяжело думать, когда ты не ты, ещё тяжелее, когда думаешь не ты. В моём же случае меня даже не существовало, чтобы появилась мысль.

Это место такое странное. Это вообще место?

Тело Разума воистину заслуживает так зваться. Здесь его нет.

Я тяжело выдохнул, рухнул на колени и попытался хоть ненадолго удержать осознание своего тела. Напрасно. Всего спустя несколько секунд я снова впал в это стабильное состояние без всяких игр разума. Теперь я снова Второй. Ненавижу такие моменты. Вместе с долгожданным ощущением несуществующего тела приходит и безумие, когда я распадаюсь на все те бессознательные осколки, из которых, как оказалось, я и состою.

А Бездна только усугубляет этот момент, насильно впихивая в меня всё больше Осколков Дарриана. Именно поэтому Первый больше не встречал ни одного из них.

Я ничего не вижу и ничего не ощущаю. Я просто мысль. Самосознание. Вот уж воистину, не мысли я и в мгновение оказался бы частью Первого. Только воля моя продолжает бороться за такую убогую жизнь.

Воля — это борьба сама по себе.

Хотелось бы помыслить, что я какой-то шарик в великом Ничто, что я хотя бы составляю что-то или являюсь чем-то, но это, увы, не так. Этому мутному дерьму вокруг подходит лишь одно описание — ничего.

Создатель был жесток, воплощая Тело Разума. Есть ощущение, что сейчас я наиболее приближен к тому, чем он является. А если он всё так и воспринимает?

Самой странной вещью для меня в этом месте являются всполохи, которые я даже не могу осознать. Как-будто я сам на мгновение обретаю форму, обволакивая то, что я не вижу и что не существует материально, и это отдаётся в моём сознании яркой реакцией. Я бы даже сказал, ярчайшей. Ни с чем это не сравнимо.

Ярко шелушится это мутное дерьмо.

Космос меня пугает. Когда он говорит с Первым и со мной, он как-будто проникает сюда. Я чувствую его касание. Честно говоря, не желай я так сильно изувечить Бездну, я бы искренне заставил Первого бояться Космоса. Но на данный момент он — единственное, что держит меня в себе и ограждает нас от Бездны.

Крепко задумавшись, я ощутил липкие хладные мысли, кривыми пальцами щупалец вползающие в мою сознательность.

Не в первый раз я чувствую, каково это — быть бумагой, которую рвут.

О Мир — ты мутное дерьмо. Последним, что я осознал, прежде чем Бездна втоптала ещё Осколок в мою грязь здравомыслия, было то, что я хочу лишь скорейшего конца. Это неправильно. Я хочу уничтожить Бездну. Я не хочу больше бояться.

Теперь я спокоен. Я вернул сознание в нужное русло. Иначе личность принимаемого Осколка захлестнёт меня при слиянии, чего никак нельзя допустить. Я правда хотел бы сохранить все те чувства, что держал в себе Дарриан, любовь к родным и близким, счастье, чувство долга, радость дружбы. Но Бездна не оставила мне выбора. Попытайся я удержать больше человечности — и от меня бы просто ничего не осталось при первом же слиянии.

Теперь весь мой спектр ощущений направлен лишь на то, чтобы ненавидеть и желать смерти. Я хочу мести. Я хочу убить эту тварь. Я хочу убить. Я хочу уничтожить всё, что делает Бездну Бездной. Я хочу стать Бездной. Я хочу заменить её.

Она не оставила мне выбора. Из-за неё я лишился всего, что делало меня человеком. Она вылепила из меня Аркана, который должен был уничтожить этот мир, и я сделаю это с радостью — вот только начну я с самой Бездны.

Хвала Создателю, вместе с ненавистью я сохранил и хитрость. Возможно, мои чувства были куда более комплексными. Что же за Осколком Дарриана я был изначально? Ну, это не так важно. Того Осколка уже нет, теперь есть Второй — Вторая Бездна. Если надо будет, я сожру их всех. Я Мир — моя власть над душой не меньше, чем у Бездны.

Пусть даже эта власть полностью передана Первому. У меня есть свои методы.

Холод начал отпускать. Я почувствовал, как возвращается привычное ничто на смену живым чувствам. Я снова в себе.

Как вовремя.

— Как думаешь, если мои парни уже не топчут эту землю, стоит попытаться найти их могилы? — почувствовал я прямое касание с сознанием Первого. Как бы, я и так всегда был в его сознании. Мы все.

Я ощущал перед собой расплавленное лицо младенца в теле взрослого, капли которого стекали на ощетинившийся кристаллами ковёр.

Ковром был я.

— С каких пор тебя стало интересовать моё мнение? — ответил кто-то из нас, Осколков. Я старался вернуться в форму, принимая привычно ехидное выражение себя.

— Мне кажется, подобный диалог уже происходил у нас, — проигнорировал усмешку Первый.

— Он никогда не закончится.

Повисла недолгая пауза.

— Можно ли считать меня мёртвым? — спросил Дарриан.

— А ты закончился? Как я погляжу, ты расхаживаешь вволю по Бездне и прекрасно себя чувствуешь. Это ли смерть?

— Совру, сказав, что мне нравится такое бытие. Однако это, всё-таки, лучше ужасного конца.

— Было ли в твоём существовании хоть что-нибудь прекрасное? — спросил я.

Первый не ответил. Задумался.

— Жизнь в Бездне ужасна, — наконец ответил он.

Я почувствовал в себе былую стойкость. Больше не рассыпаясь на образы, я вернул ту едкую ухмылку, присущую каждому моему слову. И заключил:

— Лучше ужасный конец, чем ужас без конца.

***

Первый закашлял от возросшего давления и резво осмотрелся по сторонам. Последнее, что он помнил — разговор со Вторым. Потом он как-будто почувствовал слабость в душе, а спустя несколько мгновений оказался здесь.

Где?

Небольшое оконце над письменным столом в противоположном конце маленькой комнаты. Два огромных стеллажа с книгами по обе стороны. Позади крепкая дверь из дуба, усиленная железом.

Дарриан, пошатываясь, зашагал к столу. За четыре шага он полностью прошел от одного края комнаты к другому, и уселся за стол. На нём лежали две открытых тетради и парочка небольших книг. Одной из них был свод законов Триархии.

Первый медленно осунулся, сидя на массивном стуле. Рука сама поползла к голове, но волос, чтобы схватиться за них, не было.

Он задышал чаще, хотя дышать ему совсем не требовалось. Вторая рука зашуршала знакомыми страницами. Журнал пестрил записями расходов. Вторая записная книжка разделялась на отдельные сегменты папками с досье на восемь человек.

Всё его отделение, которым он командовал в Демонической Страже.

Несуществующий запах защекотал несуществующее обоняние, пока на несуществующих глазах наворачивались нереальные слёзы. Осмотрев свой кабинет ещё один раз, Дарриан поднялся из-за стола и закрыл журнал расходов семьи Хоук. Втянул тот самый запах родного дома, доносившийся с первого этажа жилища капитана городской стражи.

За год до полномасштабного наступления на востоке, Длань Мгара остановилась в приграничном городе, захваченном ещё до объявления войны без боя. Капитаном стражи был поставлен Дарриан. Спустя месяц он перевез в пустующий дом свою семью, чего ни один хороший капитан не допустил бы. Никто в здравом уме не стал бы перевозить своих родных как можно ближе к фронту.

Честно говоря, Дарриан не верил, что война будет. Именно из-за этого глупого ощущения, отмахнувшись от предостережений Ферраса, он и допустил такую промашку.

Рука Дарриана легла на дверную ручку. Запах свежей еды стал куда сильнее.

Он не хотел открывать.

Он знал, что та, кто стоит за дверью, больше ничего для него не значит. Дарриан умер, он никогда не вернётся с войны.

Он не хотел вспоминать.

Дверь, скрипнув, медленно отворилась. Дарриан немигающим взглядом уставился на свою жену.